Владимир Кожедеев – Петербургская тайна надворного советника. (страница 2)

Второе дело пришло через две недели.

Убийство ростовщика Арона Шмулевича на Лиговском проспекте. Старик жил в доходном доме № 47, в крохотной квартирке, заваленной старым хламом. Соседи слышали вечером крик, но никто не вызвал полицию — в этом районе крики были делом обычным.

Тело нашли городовые наутро. Шмулевич лежал лицом вниз, в луже крови. Вскрытие показало: два удара ножом в грудь, один — в шею. Убийство явно было поспешным, не профессиональным — удары наносили в беспорядке, с большой силой, но без знания анатомии.

Гринев прибыл на место, когда труп уже вынесли. В квартире остался только запах — дешёвого мыла, гнилых овощей и ещё чего-то сладковатого, приторного. Он обошёл комнаты. В спальне — развороченный комод, вещи разбросаны, но деньги не тронуты: под половицей нашёлся кошелёк с восемьюстами рублями. Значит, не грабёж. Или не успели.

В гостиной — маленькое зарешёченное окно, выходящее во двор. Форточка открыта. Гринев высунул голову — под окном двор, метрах в пяти земля. Снег. Февраль. На снегу — ни следа. Но если убийца вылезал в окно, следы были бы. Значит, не вылезал. Тогда зачем открыта форточка?

Он спустился во двор. Снег был плотный, утоптанный. Дворник Григорий — мужик с бородой лопатой — рассказал, что сегодня ночью мела метель, а утром он чистил двор и видел… видел что-то странное.

— Что? — спросил Гринев.

— Да вроде как пятно на снегу. Я подумал — собака нагадила, а оказалось — нож. Окровавленный. Я его отбросил, грех такое руками брать. Он в сугроб упал, вон туда.

Нож нашёл городовой через десять минут — кухонный тесак, с деревянной ручкой, на лезвии — кровь. И ещё — странная деталь: рукоятка была обмотана изолентой, но не новой, а старой, с какими-то буквами, наполовину стёртыми.

Гринев вернулся в квартиру. Форточка была открыта — но зачем? Если бы убийца хотел выбросить орудие, почему он не выбросил его сразу, в тот же вечер? Зачем держать нож до утра? Или он открыл форточку не для ножа?

Он заглянул под кровать. Там лежала студенческая фуражка — тёмно-синяя, с кокардой, новая, дорогая. На подкладке — инициалы «К.З.».

— Кто здесь живёт, кроме ростовщика? — спросил Гринев у дворника.

— Никого. Старик один был. Но у него ходили разные — студенты, мастеровые, женщины. В долг брали.

Гринев попросил список должников. Шмулевич был педантичен — записи вёз на иврите, но дворник знал всех в лицо. Среди должников был студент Технологического института Константин Завьялов. Брал сорок рублей на обучение. Не отдал. Угрожал.

— Где живёт Завьялов?

— А вот тут же, в доходном доме, в подвале, номер пять.

В подвале воняло сыростью и мышами. Завьялов лежал на кровати, бледный, с перевязанной рукой. Увидев полицию, он побледнел ещё больше. Гринев сел на табурет и долго молчал. Потом спросил:

— Вы порезались, Константин Петрович?

— Да. Бритвой. Нечаянно.

— Бритвой? А почему порез на левой руке? Вы правша. Бреются правши левой рукой? Странно.

Завьялов молчал.

— Я знаю, что вы были у Шмулевича вчера вечером. Соседка видела. Знаю, что вы должны ему. Знаю, что вы брали нож на кухне — дворник Григорий видел, как вы вчера утром точили нож о точильный камень во дворе. А нож, которым убили, — ваш. Рукоятка обмотана изолентой, на которой написано «Технологический институт, лаборатория № 4». Такая изолента есть только в вашей мастерской.

Завьялов разрыдался. Признался. Шмулевич угрожал отдать его вексель ректору — исключат, позор, родители в деревне умрут от стыда. Он пришёл просить отсрочки, но старик начал смеяться, выгнал его, назвал «жидомором». Вспылил. Ударил. А когда понял, что наделал — открыл форточку, чтобы проветрить комнату, убрать запах крови. Нож сунул за пазуху, но, когда выходил, понял, что с ним на улице попадут, и решил выбросить в снег. Только утром, когда уже рассвело, выкинул. А сам замотал рану — нож соскользнул, когда он бил, порезал себе ладонь.

Гринев встал. Прошёлся по комнате.

— Почему вы не убили его с первого удара? — спросил он неожиданно.

— Я не хотел убивать. Я хотел только ударить. Но он закричал, и я испугался.

— Вы студент, Константин Петрович. Учитесь на инженера. Вы могли бы рассчитать, что два удара ножом в грудь убьют любого. И всё равно ударили. Это не защита, не самооборона. Это убийство. Но я доложу прокурору, что вы раскаялись. Суд будет милосерднее.

Завьялова увели. Гринев вышел на улицу. Шёл снег. Он подумал о том, что преступление — это всегда цепь ошибок. Ошибка с фуражкой, ошибка с форточкой, ошибка с ножом, который не выбросили сразу. Но главная ошибка — жить так, чтобы тебя довели до убийства.

Обер-полицмейстер вызвал Гринева к себе через неделю. Седой, важный, с лентой через плечо, он сидел в кресле и курил сигару.

— Надворный советник, — сказал он, — я читал ваши рапорты. Вы, кажется, единственный человек в сыскной полиции, который умеет думать. Барабанов — дурак, но его держат за заслуги. А вы — держитесь. Вам будет трудно. Вас будут ненавидеть. Но вы нужны.

Он протянул коробку папирос. Гринев взял одну. «Бостон». Хороший табак.

С тех пор в участке его прозвали «гробарём». Кто-то шептал, что он носит в кармане мертвую голову. Кто-то — что он колдун, потому что видит то, чего нет. Сам Гринев только усмехался и носил в кармане записную книжку, где записывал каждую мелочь — пятно, окурок, запах, сломанную пуговицу.

И вот наступил сентябрь 1892 года.

Гринев сидел в своём кабинете — маленькой комнатке на третьем этаже, где пахло пылью и махоркой, а на столе всегда стоял стакан остывшего чая. На стене висела карта Петербурга, утыканная булавками, — места преступлений. Булавок было много.

Он разбирал бумаги по новому делу — о поддельных векселях. Дело было странным. Три купца — Тучков, Березин и Смирнов — обвинялись в том, что выдали векселя на предъявителя на общую сумму сто двадцать тысяч рублей. Векселя были предъявлены к оплате неким господином фон Шталем, который требовал деньги. Купцы клялись, что ничего не подписывали. Но подписи были — точь-в-точь, как живые. Даже почерковед из университета развёл руками: «Имитация высшего класса».

Гринев перечитал бумаги в третий раз. Обратил внимание на даты: векселя датированы 1889 годом, но бумага, на которой они написаны, имела водяной знак «Варгунины-1890». То есть бумага выпущена позже, чем якобы выдан документ. Это был первый камень.

Он хотел было отправиться к Линцу — своему старому приятелю-химику, чтобы тот проверил чернила, как вдруг в дверь постучали. Негромко, почти робко.

— Войдите.

Дверь открылась, и на пороге появился Константин Петрович Верховцев.

Верховцев был ровесником Гринева, но выглядел старше — осунувшееся лицо, мешки под глазами, дрожащие руки. Они дружили с университета — Гринев учился на юридическом, Верховцев на математическом, но свела их любовь к шахматам и нелюбовь к профессору философии, которого оба ненавидели за занудство. Потом пути разошлись: Гринев ушёл в армию, потом в полицию; Верховцев стал присяжным поверенным, женился, развёлся, имел репутацию блестящего адвоката, но слыл человеком, «любящим рискованные комбинации».

Сейчас он выглядел так, будто его возили в пролётке по всей мостовой.

— Лёва, — сказал Верховцев, проходя и тяжело опускаясь на стул. — Мне нужна твоя помощь. Или, вернее, мне нужно, чтобы ты… чтобы ты не помогал. Нет. Слушай.

Он дрожащей рукой вытащил из кармана сюртука сложенный лист бумаги и положил на стол.

Гринев развернул. Аккуратный, каллиграфический почерк, без единой помарки. Чёрные чернила. Текст гласил:

«Константин Петрович.

У тебя есть три дня, чтобы уговорить надворного советника Гринева прекратить расследование по делу о поддельных векселях. Если через три дня он не подаст рапорт об отказе от дальнейшего ведения этого дела, твоя игра на бирже с доверительными суммами станет известна прокурору судебной палаты.

Рекомендую отнестись к этому письму серьёзно. Мы знаем всё: суммы, даты, имена нотариуса, который принимал у тебя деньги, имена твоих контрагентов, которые до сих пор ждут отчёта. У тебя есть знакомые, которые могут повлиять на Гринева. Используй их.

В противном случае — огласка, суд, каторга.

Твой доброжелатель».

— Лёва, — прошептал Верховцев, — это шантаж. Настоящий, грязный шантаж. Дело, о котором он говорит… я действительно брал взаймы из доверительных сумм. Всего на три недели, для биржевой игры. Мне показалось, что я могу успеть. Акции «Общества Невской бумагопрядильни» падали, я купил, они выросли, я вернул всё до копейки. Никто не пострадал. Но откуда они знают? Откуда?!

— Кто знает, что ты брал? — спросил Гринев, не отрывая взгляда от записки.

— Нотариус. Мой помощник. Моя бывшая жена. Ещё человек пять-шесть. Но это же… это же не могут быть все они!

Гринев поднял записку к свету. Бумага была плотной, с водяными знаками — фабрика братьев Варгуниных, гербовый лист, продававшийся только в казённых лавках по тридцать копеек за штуку. Не всякий жулик позволит себе такую.

— Твой доброжелатель, — медленно сказал Гринев, — не мелкий шантажист с Сенной. Он либо очень богат, либо очень хорошо связан. Такая бумага продаётся только оптом, по заказу. У тебя есть враги среди богатых людей?

Верховцев горько усмехнулся:

— Лёва, у адвоката всегда есть враги среди богатых людей. Но чтобы так… это же не просто угроза. Это приговор. Если я не уговорю тебя бросить дело — меня посадят. А если я уговорю — ты бросишь расследование, и преступники останутся на свободе. И ты меня возненавидишь.