Владимир Кожедеев – Петербургская тайна надворного советника. (страница 1)
Владимир Кожедеев
Петербургская тайна надворного советника.
Глава 1. Начало истории.
Сыскная полиция Санкт-Петербурга в начале 1890-х годов представляла собой печальное зрелище. Расположенная в облезлом особняке на Офицерской улице, она больше напоминала захолустную контору, нежели учреждение, призванное бороться с преступностью в столице величайшей империи.
Кабинеты были тесны, окна глядели мутными стёклами на грязный двор, где вечно возились дворники с лопатами, а воздух в коридорах пропах кислыми щами и махоркой — примета того, что нижние чины ночевали прямо на дежурных нарах. Бумаги громоздились в шкафах, которые не открывали годами, регистрация велась по старинке, а большинство надзирателей считали сыск ремеслом, требующим лишь кулаков да умения отличать пьяного забулдыгу от трезвого обывателя.
В этой-то атмосфере уныния и застоя и появился надворный советник Лев Арсеньевич Гринев.
Случилось это в мае 1891 года. Начальник сыскной полиции, полковник Терентий Игнатьевич Барабанов, человек грузный, с багровым лицом завзятого любителя расстегаев, получил из департамента полиции предписание: принять на службу «особу, командированную для усовершенствования методов дознания». Барабанов скривился, как от зубной боли. Особу он не жаловал. Особу он ненавидел авансом.
Гринев вошёл в кабинет без стука — первое, что раздражило полковника. Он был высок, сутуловат, с острыми скулами и глубоко посаженными серыми глазами, которые смотрели с той пристальной холодностью, от которой подчинённые Барабанова невольно ёжились. Мундир сидел на нём мешковато, не по фигуре — словно он его не надевал, а взял напрокат у старшего брата. На левой руке не хватало указательного пальца — след от пули на Кавказе, где Гринев служил военным юристом и попал под обстрел абреков.
— Надворный советник Гринев, — представился он. Голос был тихим, даже вкрадчивым, но каким-то таким, от которого хотелось невольно прислушаться.
Барабанов крякнул, указал на стул и принялся объяснять порядки: «У нас, батенька, не академия. Тут нюх нужен. Глазомер. Быстрота. И главное — чтобы начальство не дёргало». Гринев слушал, глядя куда-то мимо полковника — на портрет Александра III на стене, на чернильницу с отбитым краем, на пятно от пролитого кофе на сукне стола.
— Что скажете? — спросил Барабанов, закончив монолог.
— Скажу, Терентий Игнатьевич, что у вас в кабинете третий день стоит просроченная посылка с ватрушками, — ответил Гринев. — Вон, в углу, за шкафом. Запах кислого теста перебивает даже аромат вашей сигары, хотя сигара превосходная — «Бразилия» номер три, если я не ошибаюсь.
Полковник побагровел ещё больше. Посылку действительно прислала тёща три дня назад, и он велел сунуть её куда подальше, так как ватрушки оказались чёрствыми. Но откуда об этом мог знать новичок?
— Вы, сударь, либо ясновидящий, либо нахал, — буркнул Барабанов.
— Ни то, ни другое. Просто вижу, что из-под шкафа торчит угол газеты «Петербургский листок» от позавчера, а на газете — масляное пятно. Ваш письмоводитель, когда толкал посылку ногой, задел и сдвинул бумаги. Масло свежее, не засохшее — значит, недавно. И я слышал, как вы сказали своему вестовому: «И чего она мне эти ватрушки шлёт? Не тётка — засылала». Вы сказали это полчаса назад, когда я ждал в приёмной.
Барабанов замолчал. Помолчал. Потом расхохотался — густо, со свистом, до слёз.
— Ах ты, иезуит! — воскликнул он, хлопая ладонью по столу. — Ну ладно. Посмотрим, что ты за сыщик, голова садовая. Завтра получишь первое дело.
Первое дело не заставило себя ждать.
На следующее утро, едва Гринев переступил порог управления, как его перехватил дежурный околоточный надзиратель Макаров — низенький, юркий человечек с лицом хорька и вечно мокрыми усами.
— Лев Арсеньевич, там такое! У графа Шереметева, что на Фонтанке, табакерка пропала. Полковник велели вам — вы, мол, ясновидящий, вот и покажите чудеса. А если не раскроете — увольнение под расписку, понял?
Гринев не ответил. Он, молча надел шинель, проверил, на месте ли записная книжка и карандаш, и вышел на улицу. Дождь моросил с утра, как водится в Петербурге, мостовые блестели, извозчики ругались, а где-то над крышами тянул фабричный дым — обычный петербургский день.
Дворец графа Сергея Дмитриевича Шереметева на набережной Фонтанки, 34, был одним из тех особняков, которые внушают трепет не столько величиной, сколько родословной. Шереметевы — не чета каким-нибудь нуворишам, их предки водили дружбу с царями. Сам граф, мужчина лет пятидесяти, с бакенбардами а-ля Александр II, встретил Гринева в прихожей с видом оскорблённого достоинства.
— Молодой человек, — начал он, брезгливо разглядывая мокрые сапоги сыщика, — я надеюсь, вы понимаете щекотливость ситуации. Табакерка — подарок покойного государя императора Николая Павловича моему деду. Золотая, с бриллиантовой монограммой. Она лежала в кабинете, на столе, рядом с чернильным прибором. Вчера вечером я ужинал у тёщи, вернулся в одиннадцать — и вот, пропала.
— Кто имел доступ? — спросил Гринев, обводя взглядом прихожую. Взгляд его упал на вешалку — дорогие шубы, три зонтика с костяными ручками, две калоши (одна лакированная, другая простая, резиновая — странное несоответствие). Пахло духами «Вербена», мокрой шерстью и ещё чем-то — дёгтем, что ли?
— Прислуга, разумеется. Дворецкий Тихон, камердинер Фёдор, лакеи Иван и Николай, горничные — две девицы, кухарка. Но я ручаюсь за каждого. У меня все проверены, с аттестатами.
Гринев кивнул и попросил провести его в кабинет. Кабинет был огромен — книжные шкафы до потолка, тяжёлые портьеры, письменный стол красного дерева, на нём — чернильница из малахита, пресс-папье в виде орла, а в центре — пустое место, где явно что-то лежало. Гринев опустился на колени, изучил пол под столом, заглянул под ковёр.
— Кто убирался сегодня утром? — спросил он.
— Горничная Дуняша. Но она ничего не трогала, только пыль вытерла. Я ей строжайше приказал.
— Позовите её.
Вошедшая Дуняша — круглолицая девушка в накрахмаленном переднике — тряслась от страха. Гринев спросил её о пустяках — как зовут, откуда родом, любит ли чай с вареньем или с сахаром. Девушка отвечала сбивчиво, но когда Гринев спросил, поливала ли она фикус в углу, она удивилась:
— Какой фикус? В кабинете нет никакого фикуса, барин. Фикус в гостиной стоит, у рояля.
— Вот как? — Гринев подошёл к углу, где у самого подоконника стояло большое кашпо. Внутри действительно был фикус — здоровый, с мясистыми листьями. — А это что, по-вашему?
Дуняша заморгала. Граф тоже подошёл, нахмурился.
— Это? Я не помню, чтобы здесь стоял фикус. Тихон! Тихона сюда!
Дворецкий Тихон, мужчина с бакенбардами почище графских, оказался столь же недоумевающим. Фикус, по его словам, всегда стоял в гостиной. Кто и зачем переставил его в кабинет — загадка.
Гринев опустился на корточки перед кашпо. Внутри, среди влажной земли, лежал окурок. Он вытащил его пинцетом — папироса была дешёвой, из серой бумаги, с косо срезанным концом, надпись на мундштуке гласила: «Беломор». Но самое интересное — окурок был не один. Рядом, присыпанный землёй, лежал второй, точно такой же.
— Граф, вы курите сигары, я вижу по пепельнице. А ваши лакеи?
— Лакеям выдаётся табак из барских запасов. «Бостон», хороший табак. «Беломор» — это дрянь, для извозчиков, для дворников.
— Или для отставных унтеров, — тихо сказал Гринев. — У вас в доме служит отставной военный?
Граф задумался. Тихон встрепенулся.
— Так чистильщик сапог! Михей, фамилии не знаю. Его граф год назад пристроил — старый солдат, без руки. Он живёт в людской, сапоги чистит да дрова колет.
— Позовите Михея.
Михей явился — кривой на один глаз, с пустым рукавом, запах от него шёл дёгтем (тем самым, который учуял Гринев в прихожей — мазь для сапог). Гринев долго смотрел на него, потом спросил:
— Где вы вчера были между восемью и одиннадцатью?
— В людской. Спал. У меня свидетель есть — повар Захар.
— А фикус зачем переставили?
Михей побледнел под загаром. Его глаз забегал. Граф, который до этого смотрел на сыщика с пренебрежением, теперь впился взглядом в чистильщика.
— Выкладывай, Михей, — тихо сказал граф.
Через час всё выяснилось. Михей, чистя сапоги в прихожей, увидел, как лакей Иван вышел из кабинета с чем-то, завернутым в тряпицу. Иван был должен Михею три рубля и не отдавал. Михей решил его шантажировать — переставил фикус, чтобы якобы видеть, как Иван крадёт, и потребовал деньги. Но Иван, испугавшись, что его поймают, ночью незаметно положил табакерку обратно — она нашлась за книжным шкафом. А окурки Михей оставил, когда курил в кабинете, пока графа не было — слабость имел, любил барскую обстановку.
Ивана арестовали, Михея выгнали, а граф Шереметев, краснея, поблагодарил Гринева и попросил «не разглашать, ради бога, эти неприятности». Дело закрыли тихо, но Барабанов, узнав подробности, только хмыкнул: «Нюх есть. Но везение — не талант».
Гринев не спорил. Он знал — везения тут не было. Был порядок: сначала увидеть несоответствие (фикус не на месте), потом найти объяснение (окури), потом проверить всех, кто мог курить «Беломор», и найти того, кто зачем-то переставил кашпо. Элементарно. Но для сыскной полиции того времени это было откровением.