Владимир Кожедеев – Монеты для сна. Книга 2 (страница 4)

«Зачем тебе это, барон? — спросил он вслух. — Зачем тебе открывать врата, если ты никогда не входил в сад?»

Ответа не было. Только ветер выл в печной трубе, и свечи трещали, разбрасывая искры. Разин подошёл к столу, взял ещё одну бумагу — на этот раз письмо, написанное профессором незадолго до смерти. Почерк был дрожащим, почти нечитаемым, но смысл доносился до сознания с пугающей ясностью.

«Мой дорогой ученик, если ты читаешь это, значит, я уже мёртв. Или почти мёртв. Я хочу передать тебе то, что узнал в последние дни. Барон фон Хоффман жив. Я видел его — он приходил ко мне во сне. Он сказал, что знает, что я ищу его. Он сказал, что он не враг, что у нас общая цель. Но я не верю ему. Он лжёт. Он лжёт даже себе. Он хочет открыть врата не ради власти — он хочет этого ради мести. Мести графине за то, что она отвергла его. Мести миру за то, что он не понял его. Он готов уничтожить всё, только бы доказать свою правоту. Берегитесь его. Берегитесь тех, кто носит его монеты. Они не просто ключи — они клетки. Каждая монета — это капкан для души. И если ты найдёшь одну — уничтожь её. Сожги в святой воде. И молись».

Разин положил письмо на стол и долго сидел неподвижно, глядя на тлеющий огонёк свечи. Мысли его путались. Значит, барон жив. И он хочет мести. Мести графине — той, что три года назад была уничтожена в саду. Но если графиня мертва, кому он мстит теперь? Или он просто ищет способ вернуть её, чтобы уничтожить собственными руками?

Он взял ещё одну бумагу — схему, нарисованную профессором. На ней был изображён круг, разделённый на девять частей. В центре круга — квадрат. А вокруг — имена, даты, символы. Внизу было написано: «Врата, закрытые однажды, могут быть открыты снова, если найти тринадцать ключей. Но есть и другой путь — создать новые ключи из старых, используя живые души как проводники. Это и есть путь Магистра Пустоты».

Разин закрыл глаза. Перед ним встала картина — сад, мёртвый и пустой, и трон в центре. И женщина в белом, которая плачет. Она не хочет возвращаться. Но кто-то хочет вернуть её. Или уничтожить её навсегда. И ради этого он готов пожертвовать сотнями, тысячами душ.

Он встал, заложил руки за спину и начал расхаживать по комнате. Ступени скрипели под ногами, свечи отбрасывали длинные тени. Снаружи — Лиговка, заснеженная, тихая, спящая. Но внутри, в этом доме, и в его душе, разворачивалась битва, в которой он не знал, на чьей стороне правда.

«Если барон хочет открыть врата, чтобы уничтожить графиню, то мы, возможно, на одной стороне, — подумал он. — Но если он хочет открыть врата, чтобы стать новым Хозяином, — тогда он наш враг. Я должен узнать, что ему нужно на самом деле».

Он подошёл к столу, взял чистый лист бумаги и начал писать:

«Дорогой Герман,

пишу вам в надежде, что это письмо найдёт вас. В Петербурге вновь появились монеты. Я подозреваю, что это дело рук барона фон Хоффмана. У вас есть какие-либо сведения о его местонахождении? Знаете ли вы, что ему нужно? Пожалуйста, ответьте как можно скорее. Ваш друг, Павел Разин».

Он запечатал письмо, поставил сургучную печать и отложил в сторону — отправит завтра утром. Потом снова взял бумаги профессора и погрузился в чтение, не замечая, как за окном уже глубокая ночь.

Обуховская больница. Кабинет Лерхе. Поздний вечер.

Разин приехал к Лерхе, когда тот уже собирался уходить домой. В кабинете было тепло, пахло лекарствами и карболкой. Лерхе сидел за столом, перебирая какие-то бумаги, и выглядел уставшим до предела. Увидев Разина, он снял очки и потёр переносицу.

— Павел Кириллович, — сказал он с лёгким раздражением, — ты не мог бы предупреждать о своих визитах? Я уже собирался домой, у меня завтра операция в восемь утра.

— Извини, Карл Иванович, — сказал Разин, садясь без приглашения. — Но это важно. Я нашёл кое-что в бумагах Великанова.

Он положил на стол выписки, которые сделал вечером. Лерхе вздохнул, но взял их в руки и начал читать. По мере того как он вникал в текст, лицо его становилось всё более мрачным. Он несколько раз перечитывал ключевые абзацы, потом отложил бумаги и посмотрел на Разина.

— Орден Пустоты, — повторил он. — Магистр Пустоты. Это звучит как дешёвый готический роман, Павел Кириллович. Ты сам это понимаешь?

— Понимаю. Но это не роман. Это реальность, Карл Иванович. Великанов был серьёзным учёным. Он не стал бы выдумывать такие вещи. Посмотри на это письмо — он сам говорит, что барон приходил к нему во сне. Он говорит о монетах как о клетках для душ.

Лерхе поднял на него глаза, и в них зажглась искра раздражения.

— Великанов был одержимым стариком, который потерял жену и пытался найти утешение в мистике! — резко сказал он. — Я уважаю его как врача, но его последние работы... они не выдерживают научной критики! Он сам говорил, что его исследования основаны на слухах и догадках! Ты не можешь строить расследование на том, что написано в бумагах человека, который слышал голоса в своей голове!

— Но монеты реальны, Карл Иванович! — Разин встал, заложив руки за спину, прошёлся по кабинету. — Софья Волконская держала её в руках! Ожог на её ладони — это факт, который ты сам видел! Твои пациенты, два молодых человека, — у них те же ожоги! Ты не можешь отрицать это!

— Я не отрицаю! — Лерхе тоже встал, и они оказались лицом к лицу, разделённые лишь столом. — Я отрицаю твои интерпретации! Да, есть люди с ожогами, которые говорят о странных снах. Да, есть монеты. Но это не значит, что за этим стоит женщина из сада! Это может быть кто угодно! Шарлатан, аферист, который использует старые легенды, чтобы обманывать доверчивых людей! Или просто группа людей, которые решили поиграть в тайное общество!

— И кто же этот шарлатан? Немец в чёрном? Барон фон Хоффман, о котором писал Великанов? Ты думаешь, что кто-то случайно придумал такую сложную систему, создал монеты, которые вызывают у людей одни и те же сны? Это не случайность, Карл Иванович!

— А почему нет? — Лерхе повысил голос. — Может быть, это просто мошенник, который читал старые книги и решил на этом заработать! Ты не думал об этом?

— Думал, — холодно ответил Разин. — Но я также думаю о том, что три года назад мы видели сад. Мы видели Хозяйку. Мы видели души, которые она забирала. Это было не обманом, Карл Иванович! Мы были там! Я держал монеты в руках, чувствовал, как они нагреваются, как пульсируют! Ты сам держал их! Ты видел, как они плавятся в святом огне!

— Я был там! — Лерхе ударил кулаком по столу так, что бумаги разлетелись. — Я был в этом чёртовом саду! Я видел эти деревья, этот свет, эту... эту тварь в белом! Я знаю, что это было! Но, может быть, это была массовая галлюцинация? Может быть, мы все сошли с ума на одну ночь? Или нас чем-то опоили? Ты подумал об этом?

— Ты сам не веришь в то, что говоришь, — тихо сказал Разин. — Ты просто боишься. Ты боишься признать, что мир сложнее, чем его описывают твои учебники. Ты боишься, что рациональное объяснение не всегда работает.

— Боюсь? — Лерхе засмеялся, но смех его был горьким, почти истеричным. — Конечно, я боюсь! Я боюсь, что ты снова утянешь меня в это безумие! Я боюсь, что мы снова будем охотиться за призраками, а реальные люди будут умирать, потому что мы слишком заняты своими фантазиями! Я медик, Павел Кириллович! Я должен лечить живых, а не бродить по кладбищам и искать монеты в гробах! У меня есть пациенты, которые умирают от настоящих болезней, от тифа и холеры, и я не могу им помочь, потому что я трачу время на расследование того, чего, возможно, не существует!

Он замолчал, тяжело дыша. Разин смотрел на него, и в глазах его была не злоба, а печаль. Он понимал страх друга. Он сам боялся — боялся снова окунуться в эту тьму. Но он не мог остановиться. Потому что он видел глаза Софьи Волконской, её мёртвый взгляд, её дрожащие губы. И он знал, что если отвернётся, то предаст не только её, но и всех, кого они уже потеряли.

— Ты не понимаешь, Карл Иванович, — сказал он наконец. — Я не ищу монет ради монет. Я ищу их, чтобы защитить людей. Если барон фон Хоффман существует, если он действительно распространяет монеты, то он убивает. Медленно, но верно. Софья Волконская умрёт, если мы не найдём способ помочь ей. Твои пациенты тоже умрут. И они не единственные. Ты готов смотреть на это и говорить, что всё это — фантазии?

Лерхе отвернулся, подошёл к окну. Молчал долго. Наконец, не оборачиваясь, сказал:

— Я устал, Павел Кириллович. Я устал бояться. Устал видеть смерть везде. Я хочу жить обычной жизнью. Лечить людей, пить кофе, сидеть у камина и не думать о том, что за каждым углом прячется тьма.

— Я тоже хочу этого, — тихо ответил Разин. — Но я не могу. Потому что, если я отвернусь, тьма победит.

Лерхе повернулся. Глаза его были красными.

— А если ты ошибался? Если всё это — просто случайность? И ты разбудишь что-то, что лучше было бы оставить в покое?

— Тогда я приму это, — сказал Разин. — Но я не могу жить с мыслью, что я не попытался спасти их. Софью, твоих пациентов, всех остальных. Если я ошибаюсь, я буду жить с этим. Но если я прав, и я не сделаю ничего — я не смогу жить с этим никогда.

Они стояли друг напротив друга, разделённые усталостью и страхом. Каждый из них боялся своего — Лерхе боялся безумия, Разин боялся бездействия. И в этом страхе они были одинаковы. Разница была только в том, что каждый выбирал свой путь борьбы со страхом: Лерхе пытался спрятаться за наукой, Разин — идти сквозь тьму, даже не зная, найдёт ли свет.