Владимир Кожедеев – Монеты для сна. Книга 2 (страница 6)

— Тогда мы должны успеть первыми.

Они сидели за столом, глядя друг на друга. В комнате было холодно, но внутри Разина горел огонь. Он знал, что это риск, но он не мог позволить себе отступить.

— Мы найдём его, — сказал он. — Я обещаю.

Возвращение Лерхе.

Когда Лерхе вошёл в квартиру Разина, он застал их за разговором. Увидев Германа, он удивлённо поднял брови.

— Герман? Вы здесь?

— Я здесь, — ответил тот. — И я принёс новости. Новости, которые, боюсь, вам не понравятся.

Лерхе выслушал всё, что рассказал Герман, и некоторое время молчал. Затем подошёл к столу, взял чашку с остывшим кофе и сел.

— Значит, это правда, — сказал он. — Барон фон Хоффман существует. И он вернулся.

— Я думал, ты не веришь в это, — заметил Разин.

— Я не верил вчера. Но сегодня… — Лерхе вздохнул. — Сегодня я понял, что не могу позволить себе не верить. Потому что, если я ошибусь, кто-то умрёт. Не абстрактные «пациенты», а реальные люди. Софья, мои больные, может быть, ты. Я не могу рисковать их жизнями, даже если внутри меня всё ещё звучит голос сомнения.

Он поставил чашку на стол и посмотрел на Разина.

— Извини. Я был дураком. Ты был прав с самого начала. А я просто боялся. Боялся, что если я приму это, то потеряю себя. Что я перестану быть врачом, учёным, и стану кем-то другим — охотником за призраками. Но я понял, что быть охотником за призраками не значит перестать быть человеком. Это значит быть человеком, который готов защищать других, даже если за это придётся заплатить.

— Мы все боимся, — сказал Разин. — Но мы вместе. И это самое главное.

Они сидели за столом, трое мужчин, разделённых годами и опытом, но объединённых общей целью. За окнами выл ветер, и вороны кружили над Лиговкой, но в этот момент в квартире было тепло — не от печи, а от осознания того, что они не одни.

— Что дальше? — спросил Лерхе.

— Дальше, — сказал Разин, — мы найдём барона. И остановим его. Но для этого нам нужно больше информации. Мы должны понять, что он задумал, где он прячется, и как мы можем его победить.

Он взял бумаги Великанова и начал читать вслух. И они сидели и слушали, впитывая каждое слово, как ученики, внимающие учителю.

За окнами сгущалась тьма. В Петербурге зажигались фонари, и их свет расплывался в морозном воздухе жёлтыми пятнами. Где-то в глубине города, в одном из старых домов, человек в чёрном сидел над стопкой квадратных монет и тихо смеялся.

Он чувствовал, что его ищут. Он знал, что они приближаются. Но это его не пугало. Наоборот — это придавало ему сил. Он готовился к этой встрече много лет, и теперь, когда она приближалась, он испытывал не страх, а предвкушение.

— Идите, — прошептал он в темноту. — Идите сюда. Я жду вас. Я ждал вас все эти годы. Мои монеты уже распространились по городу, мои нити уже оплели сотни душ. И когда вы придёте, вы увидите, что я не просто хочу открыть врата — я хочу стать их хозяином.

Он взял одну из монет, сжал её в руке, и в тот же миг тьма вокруг него сгустилась, превратившись в мёртвый сад.

Сад был пуст. Только трон стоял в центре, и на троне сидела женщина в белом и плакала.

— Скоро, — сказал барон. — Скоро мы встретимся. И ты увидишь, кто на самом деле сильнее.

И тьма поглотила его, оставив после себя лишь холодный свет догорающих свечей.

Ночь. Квартира Разина.

Разин сидел в темноте, глядя на догорающие свечи. Бумаги Великанова лежали перед ним, открытые на последней странице. Он перечитывал её снова и снова, пытаясь найти то, что упустил.

«Барон не просто хочет открыть врата. Он хочет заменить Хозяйку. Для этого ему нужна душа, которая сможет войти в сад и разрушить его изнутри. Возможно, это вы, Павел Кириллович. Вы должны быть осторожны. Он может прийти за вами».

— Он уже пришёл, — прошептал Разин. — Он пришёл за мной. Через Софью, через монеты, через всех этих людей. Он хочет, чтобы я вошёл в сад. Но зачем? Чтобы уничтожить графиню? Чтобы стать новым Хозяином? Или чтобы использовать меня как инструмент?

Он не знал ответа. Но он знал, что должен найти его. Должен понять, что движет бароном, прежде чем будет слишком поздно.

Он встал, подошёл к окну. За стёклами — тьма. Лиговка спала, но в этой тьме ему чудилось движение. Кто-то шёл по улице, оставляя следы на снегу. Кто-то смотрел на его окно из темноты.

Разин не видел лица, но чувствовал — это он. Барон. Он был рядом.

— Приходи, — сказал Разин шёпотом. — Я не боюсь тебя.

В ответ — только ветер, завывающий в трубе, и далёкий, едва слышный смех.

Но смех этот был не злым. Он был печальным. Как будто тот, кто смеялся, знал нечто, чего не знали остальные. И это знание делало его одновременно сильным и одиноким.

Разин закрыл глаза. И в темноте, за его веками, снова возник сад. Мёртвый, пустой, холодный. И трон в центре. И женщина в белом, сидящая на нём, плачущая.

Но теперь рядом с ней стоял другой человек. Высокий, в чёрном. Он смотрел на Разина и улыбался.

— Приходи, — сказал он. — Я жду тебя.

Сад исчез. Разин открыл глаза.

За окнами занимался рассвет. Но в комнате всё ещё было темно. И холодно.

И где-то в глубине города, в старом доме, человек в чёрном сжимал в руке монету и улыбался.

Глава 3. След барона

Утро. Квартира Разина на Лиговке.

Серый, мутный рассвет пробивался сквозь заиндевелые окна, когда Разин открыл глаза. Он не помнил, когда уснул — бумаги Великанова так и лежали раскрытыми на столе, свечи догорели до самых подсвечников, оставив после себя лужицы стеарина и слабый запах гари. Голова гудела, во рту было горько, но внутри, глубоко, теплилась странная решимость. Он знал, что сегодня начнётся настоящее расследование — не кабинетное, не бумажное, а то, что выведет их на след барона.

Он поднялся, умылся ледяной водой, заварил кофе. Герман уже сидел за столом, перебирая свои записи, сделанные ещё в Кёнигсберге. Лерхе пришёл позже, запыхавшийся, с красными от холода щеками.

— Я проверил больничные записи, — сказал он, снимая шинель. — Все трое пациентов, включая Софью, были в контакте с одним и тем же человеком — бароном фон Хоффманом. Он посещал их дома, представлялся коллекционером древностей. Но никто не запомнил его лица. Говорят только, что он был «очень красив и очень страшен».

— Как это? — спросил Герман.

— Не знаю. Так они описывают. «Красивый, но страшный, потому что в глазах пустота». Прямо как у графини, если помните.

Разин налил себе вторую чашку кофе и сел за стол.

— Нам нужно понять, где он был, с кем встречался, что искал. Каждая деталь важна. Мы должны опередить его хотя бы на шаг.

Герман кивнул, на его лице застыло выражение сосредоточенной тревоги.

— Я знаю одного человека, — сказал он. — Старого слугу сенатора М. Он ещё жив, хотя ему уже за восемьдесят. Он видел барона, когда тот приходил в дом много лет назад. И он может помнить что-то важное.

— Тогда едем к нему, — решил Разин. — Карл Иванович, ты с нами?

Лерхе поправил очки, вздохнул.

— Я должен быть в больнице. Но я приду, как только смогу. Держите меня в курсе. Если найдёте что-то важное, дайте знать.

Они разошлись. На улице было морозно, ветер гнал позёмку вдоль Лиговки, и вороны, сидевшие на карнизах, провожали их чёрными, блестящими глазами.

Дом старого слуги.

Жил старик на Петербургской стороне, в крошечной каморке при бывшей барской конюшне, которая давно уже не использовалась по назначению. Комнатка была тесной, заваленной старыми вещами, пахло сыростью и лекарствами. Сам хозяин сидел в кресле у печки, укутанный в несколько шерстяных пледов, и выглядел так, будто уже одной ногой стоит в могиле. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, было бледным, руки дрожали мелкой старческой дрожью.

Но глаза его, мутные, слезящиеся, загорелись, когда он услышал имя Германа.

— Герман! — прошамкал он беззубым ртом. — Живой! А я думал, ты уже того… — он провёл пальцем по горлу, изображая смерть, и рассмеялся сиплым, дребезжащим смехом.

— Живой, Пантелей, живой, — ответил Герман, садясь напротив него на шаткую табуретку. — Я пришёл не один. Вот, познакомьтесь, коллежский асессор Разин. Он расследует одно дело, связанное с бароном фон Хоффманом.

Старик вздрогнул, поплотнее закутался в плед. Имя барона явно вызвало у него не просто страх — почти мистический ужас, который, казалось, не отпускал его все эти годы.

— Барон, говоришь? — переспросил он, и голос его стал тише, почти шёпотом. — Чёрный барон. Я его помню. Как не помнить-то? Он приходил в дом сенатора, когда я ещё служил. В 1810-м году, кажись. Или в 1812-м, точно не упомню, годы-то какие были — война, суматоха. Долго он там был, неделю, может, больше. Сенатор его принимал тайно, никому не велел докладывать. Даже мне, своему верному камердинеру, сказал: «Пантелей, если кто спросит — никого не было». А я видел, как он входил. Высокий, худой, весь в чёрном. И глаза… такие же, как у неё.

— Как у кого? — спросил Разин.

Старик перекрестился.