Владимир Кожедеев – Монеты для сна. Книга 2 (страница 3)

А рядом с ней сидела Софья Волконская. Такая же бледная, такая же пустая.

— Ты видишь, Павел? — раздался голос. Женский, холодный, но в нём уже не было той уверенности, что раньше. — Они все придут ко мне. Рано или поздно. Ты не можешь закрыть врата навсегда. Ты можешь только отсрочить неизбежное.

Он обернулся. На троне сидела Она. Хозяйка снов. Но какой-то другой — не той, властной и прекрасной. Она была бледнее, сутулилась, и в глазах её, таких же чёрных без зрачков, стояли слёзы.

— Ты плачешь? — спросил Разин.

— Я умираю, — ответила она. — Сад умирает. И я умираю вместе с ним. Вы запечатали врата, и я не могу питаться снами. Я таю, как снег весной. Но я не хочу умирать. Я хочу жить. И я найду способ выжить. Даже если для этого мне придётся уничтожить вас всех.

Она подняла руку, и сад исчез.

Разин проснулся в холодном поту. За окном всё так же выл ветер, и на подоконнике лежало чёрное воронье перо.

Он взял его, повертел в руках. Перо было холодным, но внутри, глубоко, чувствовалось слабое тепло — как будто оно жило своей жизнью.

«Она умирает, — подумал он. — Сад умирает. И она хочет выжить. Она будет бороться. И, возможно, она уже начала борьбу».

Он спрятал перо в ящик стола, к другим вещам, которые хранил как память.

— Начинается, — прошептал он. — Снова.

Разин встал на рассвете. Голова болела, во рту был горький вкус — следствие бессонной ночи и кошмарного сна. Он умылся ледяной водой, заварил крепкий кофе и сел писать письмо Герману в Кёнигсберг.

«Дорогой друг, — писал он, — надеюсь, что это письмо застанет вас в добром здравии. В Петербурге вновь появились монеты. И есть основания полагать, что это не случайность. Кто-то, называющий себя «немцем в чёрном», распространяет их среди доверчивых людей. Жертвы впадают в транс, видят мёртвый сад и не могут проснуться. У них на руках ожоги от монет. Я подозреваю, что это может быть барон фон Хоффман, о котором вы упоминали. Знаете ли вы что-то о нём? Может быть, он жив? Пожалуйста, сообщите мне любые сведения. Ваш друг, Павел Разин».

Он запечатал письмо, отнёс на почту. А потом отправился в Обуховскую больницу — к Лерхе.

Обуховская больница. Утро.

Лерхе уже был на месте. Он выглядел бодрее, чем вчера, но в глазах его всё ещё стояла тревога.

— Я думал, — сказал он, — что мы можем навестить тех двух пациентов. Поговорить с ними. Может быть, они вспомнят что-то важное о «немце».

— Хорошая мысль, — ответил Разин.

Они прошли в палату, где лежали молодые люди. Оба были в сознании, но взгляды их были пустыми, как у Софьи. Один из них, темноволосый, с тонким, аристократическим лицом, повернул голову, когда Разин вошёл.

— Вы тот, кто ищет монеты? — спросил он слабым голосом.

— Да. Откуда вы знаете?

— Она сказала мне. Во сне. Она сказала, что вы придёте. И что я должен передать вам сообщение.

— Какое?

Юноша закрыл глаза, и губы его зашевелились. Голос стал чужим — женским, холодным, безжизненным.

— «Ты не можешь меня убить, Павел. Я была до тебя и буду после. Если ты хочешь остановить меня — войди в сад и встреться со мной лицом к лицу. Или смотри, как я забираю их одного за другим».

Разин почувствовал, как по спине пробежал холод. Лерхе, стоящий рядом, побледнел.

— Это она, — прошептал он. — Она говорит через них.

Юноша открыл глаза и снова стал собой. Он посмотрел на Разина с испугом.

— Что это было?

— Ничего, — сказал Разин. — Вам просто приснился дурной сон. Отдыхайте.

Он вышел из палаты, и Лерхе последовал за ним. В коридоре они остановились.

— Она выходит на связь, — сказал Разин. — Она хочет, чтобы мы вошли в сад.

— Ты не сделаешь этого! — воскликнул Лерхе.

— Сделаю, — твёрдо ответил Разин. — Но не один. И не сейчас. Сначала мы найдём этого немца. И выясним, что ему нужно. А потом решим.

Они стояли в пустом коридоре, и за окнами выл ветер, а по небу плыли чёрные тучи, обещая новую метель.

В Петербурге начиналась вьюга. И Разин знал: это только начало.

Глава 2. Бумаги из прошлого

Квартира Разина на Лиговке. Вечер того же дня.

Когда Разин вернулся от Лерхе, в квартире было темно и холодно. Печь давно погасла, и в комнате стоял тот особый, пронизывающий холод, который бывает только в петербургских домах зимой, когда стены промерзают насквозь и никакие дрова не могут прогнать сырость. Он зажёг свечи — одну, вторую, третью, — и жёлтый свет разогнал тьму, но не холод. Холод сидел в костях, как память о старых ранах.

Разин снял шинель, повесил её на спинку стула и подошёл к шкафу, стоявшему в углу. Там, за книгами и старыми бумагами, хранилась вещь, которую он не трогал почти три года — тяжёлая шкатулка чёрного дерева с инкрустацией из перламутра. Та самая, что когда-то принадлежала княгине Трубецкой. Он помнил, как впервые взял её в руки, как княгиня, бледная, с дрожащими пальцами, протянула ему эту шкатулку и сказала: «Здесь всё. Вся правда. И весь ужас». Тогда он не до конца понимал, что берёт на себя. Теперь понимал слишком хорошо.

Он поставил шкатулку на стол, открыл. Внутри лежали дневники князя Дмитрия Трубецкого, бумаги профессора Великанова, несколько старых писем и — на самом дне — засохшее чёрное воронье перо, которое он сохранил как память о той ночи, когда они закрыли врата. Перо было тёплым на ощупь, хотя прошло уже три года. Разин сжал его в пальцах, и ему показалось, что он слышит далёкий шёпот — неразборчивый, но тревожный. Он быстро убрал перо обратно.

Разин взял верхнюю тетрадь — дневник князя, переплёт которого почти рассыпался от времени. Перелистнул страницы, покрытые мелким, нервным почерком. Он знал эти строки почти наизусть, но всё равно перечитал, словно надеялся найти что-то новое.

«Я видел Её снова. Она стояла у фонтана и ждала меня. Я подошёл, и она взяла меня за руку. Рука её была холодной, но в этом холоде была такая сладость, что я готов был умереть, лишь бы чувствовать его вечно. Она сказала: «Ты мой, Дмитрий. Все вы мои. Мы встретимся в саду, когда придёт время». Я спросил: «А когда придёт это время?» Она улыбнулась и ответила: «Когда ты будешь готов отдать мне всё».

Я не знаю, что она имеет в виду. Но я чувствую, что это время близко. Мои сны становятся всё ярче, и всё чаще я просыпаюсь с мыслью, что она стоит рядом со мной, даже когда я не сплю. Лиза начинает беспокоиться — она видит, как я худею, как бледнею. Но она не знает правды. Никто не знает. Кроме меня и Неё.

Боже, помоги мне. Или прости меня. Я уже не знаю, что правильно».

Разин закрыл дневник, положил его в сторону. Вспомнил, как княгиня Елизавета сидела в своём будуаре на Английской набережной и рассказывала о муже, о его исчезновении, о своей боли. Она отдала жизнь, чтобы спасти дочь. И теперь, глядя на пустые страницы, Разин чувствовал, что должен сделать всё, чтобы её жертва не была напрасной. Но что он мог сделать, если врата, казалось, открывались снова, и сила, которую они победили три года назад, возвращалась в ином обличье?

Он взял следующую тетрадь — бумаги профессора Великанова. Это была не книга, а кипа листов, исписанных мелким, аккуратным почерком с немецким акцентом. Сверху, на первом листе, было написано: «Моему ученику, Карлу Ивановичу Лерхе, в надежде, что эти знания пригодятся для борьбы со тьмой».

Разин начал читать, чувствуя, как холодок пробегает по спине.

Из бумаг профессора Великанова.

«Графиня Аврора фон Шварц, как я теперь понимаю, была не единственной, кто стоял у истоков Братства Золотого Сна. Была ещё одна ветвь, более тёмная и скрытая. Её основал некий барон фон Хоффман, ученик Германнуса фон Шварца, который не разделял взглядов своего учителя. Если Германнус искал путь к бессмертию через сны, то Хоффман стремился к власти над самими сновидениями. Он хотел управлять тем, что люди видят во сне, и через это управлять их поступками наяву.

Барон фон Хоффман был старше графини и, по слухам, обучал её некоторым ритуалам. Но когда она основала Братство, он ушёл в тень. Говорят, что он не вошёл в сад, потому что считал это «пустой тратой времени» — сад, по его мнению, был лишь началом, и настоящая цель лежала глубже. Он создал свою организацию, которую называли «Орден Пустоты», и её члены не видели снов — они использовали сны других как инструмент для достижения своих целей.

Я пытался найти следы этого Ордена, но безуспешно. Последние упоминания о бароне относятся к 1825 году — кто-то видел его в Кёнигсберге, кто-то в Вене. Но достоверных свидетельств нет. Однако я уверен: он жив. И, возможно, он продолжает дело, начатое много лет назад. Его методы страшнее, чем методы графини. Графиня похищала души, но давала взамен иллюзию рая. Барон не даёт ничего — он только забирает. Он оставляет пустоту».

Разин перечитал этот отрывок трижды. «Орден Пустоты», «Магистр Пустоты» — вот оно. Это объясняло, почему монеты появились снова, даже после того, как все известные ему были уничтожены. Если барон фон Хоффман действительно существует, он мог сохранить часть знаний, мог создать новые монеты или «зарядить» старые, которые уцелели. Но зачем ему это? Зачем открывать врата, если он никогда не входил в сад?

Он отложил бумаги, подошёл к окну. За стёклами — толстыми, заиндевелыми — ничего не было видно, только тусклый свет фонарей, расплывающийся в морозной дымке. Ворон на карнизе не было — они куда-то улетели, оставив после себя только чёрные следы на снегу. Разин провёл пальцем по стеклу, стирая иней, и выглянул наружу. Лиговка спала — редкие прохожие, закутанные в шубы до бровей, торопились по домам, пряча лица от ветра. Всё было обычно. Всё было спокойно. И в этом спокойствии таилась ловушка.