Владимир Кожедеев – Монеты для сна. Книга 2 (страница 2)

— Это значит, что она получила монету от кого-то. И, скорее всего, тот, кто дал её, знал, что делает. Эта монета — ключ к миру сновидений. Тому самому, где сидит женщина в белом.

— От кого? Откуда? Я никому не позволял приближаться к ней! Она почти не выходила из дома последние месяцы!

— Может быть, она сама не помнит, — Разин посмотрел на девушку. — Софья, кто дал тебе монету?

Софья медленно повернула голову. Взгляд её на миг прояснился, и Разин увидел в нём не пустоту, а страх — настоящий, живой, детский страх.

— Немец, — прошептала она. — Красивый, в чёрном сюртуке. Сказал, что это талисман. Что он принесёт мне счастье. Я взяла, потому что он был добрым и говорил ласково. А потом я увидела сад. И Она сидела на троне и ждала меня. — Девушка заплакала. — Она ждёт меня, Павел Кириллович. Она хочет, чтобы я пришла к ней. Но я не хочу! Там так холодно и пусто!

Разин взял её за руку, сжал.

— Я не дам ей забрать тебя. Обещаю. — Он повернулся к генералу. — Скажите, у неё есть вещи, которые она получила в последнее время? Подарки, письма, что-то необычное?

Генерал нахмурился, потом хлопнул себя по лбу.

— Да! Три недели назад ей прислали посылку. Без обратного адреса. Она сказала, что это от какой-то старой знакомой, но я не поверил. Посылка была в деревянной шкатулке. Я забрал её, хотел вскрыть, но Софья умоляла не трогать. Сказала, что это её тайна. Я не стал настаивать — она взрослая девушка, у неё могут быть свои секреты. Шкатулка до сих пор стоит у неё в будуаре.

— Покажите.

Генерал провёл его в соседнюю комнату — маленький будуар с туалетным столиком, книгами и безделушками. На столике стояла шкатулка из тёмного дерева, инкрустированная перламутром. Когда Разин взял её в руки, он почувствовал знакомое тепло — такое же, как от монет три года назад.

Он открыл крышку. Внутри, на бархатной подушке, лежала квадратная монета. Такая же, как те, что он видел. Но была в ней одна странность — на одной стороне был выгравирован не символ сада, а буква «H». Инициал.

Разин перевернул монету. На другой стороне была дата: «1801». Год убийства императора Павла. Год, когда графиня Шварц исчезла из этого мира.

— Вот оно, — сказал он тихо. — Ключ. И тот, кто оставил его, хочет, чтобы мы знали.

— Что? — переспросил генерал. — Что вы имеете в виду?

— Буква «H» — это, вероятно, инициал человека, который сделал эту монету. Или который оставил её здесь. 1801 год — дата, когда всё началось. Это послание, ваше сиятельство. Вызов. Или предупреждение.

Генерал схватился за сердце.

— Господи, что же мне делать?

Разин спрятал монету в карман.

— Сейчас ничего. Я должен посоветоваться с коллегой, доктором Лерхе. Он знает об этом больше, чем кто-либо. Я вернусь завтра. А пока — никому не говорите о монете. И не давайте Софье ничего, что может напоминать ей о сне.

Генерал кивнул, ссутулившись. Он вдруг показался Разину бесконечно старым и одиноким.

— Вы думаете, это можно остановить?

— Я надеюсь, — ответил Разин. — Иначе зачем мы всё это делаем?

В тот же вечер Разин приехал в больницу. Лерхе сидел за столом, заваленным бумагами, пил кофе и выглядел так, будто не спал вторые сутки. Увидев друга, он поднялся, снял очки, протёр их и снова надел.

— Павел Кириллович! — воскликнул он. — Что за спешка? Ты выглядишь так, будто встретил привидение.

— Хуже, — ответил Разин, садясь без приглашения. — У меня к тебе дело. Серьёзное.

Он вкратце пересказал историю Софьи Волконской, показал монету, описал ожог на руке. Лерхе слушал, не перебивая, только лицо его мрачнело с каждой минутой.

Когда Разин закончил, Лерхе подошёл к шкафу, достал папку с делами.

— У меня тоже есть для тебя новости, — сказал он, кладя папку на стол и раскрывая. — Два пациента. Молодые люди, оба из хороших семей, оба члены каких-то мелких масонских лож. Привезли вчера. Состояние одинаковое: не спят, видят один и тот же сон. Сад, но не цветущий, как в прошлый раз, а мёртвый. Сухие деревья, чёрная земля, и в центре — пустой трон.

— У них есть ожоги?

— Есть. — Лерхе показал бумаги. — Вот смотри: у одного на левой руке, у другого на правой. Форма квадратная. Следы от монет. Я сам осматривал. И они оба говорили о «немце в чёрном».

Разин взял бумаги, пробежал глазами. Внутри него нарастало знакомое чувство — холодное, липкое, как туман над Невой. Чувство, которое он научился распознавать за годы работы: это начало.

— Карл Иванович, — сказал он, — это не совпадение. Три человека, трое разных, из разных кругов, и все видят одно и то же.

— Я знаю, — ответил Лерхе, но в голосе его не было уверенности. — Но, Павел Кириллович, может быть, это просто эпидемия? Мода? В Петербурге сейчас многие увлекаются мистикой, месмеризмом, сомнамбулизмом. Эти масоны — они же вечно ищут что-то тайное, что-то запретное. Может быть, кто-то просто пользуется их доверчивостью?

— Ты сам не веришь в это.

— Я не знаю, во что мне верить! — вдруг вспылил Лерхе. Он встал, снял очки, начал нервно протирать их тряпочкой. — Три года я жил спокойно. Занимался наукой, лечил людей. И тут ты приходишь и говоришь: «Она вернулась». Но мы же её уничтожили! Мы переплавили монеты, закрыли врата, княгиня Трубецкая отдала за это жизнь! Неужели всё было зря?

— Не зря, — твёрдо сказал Разин. — Мы выиграли время. Но врата не были закрыты навсегда. Помнишь, отец Иоанн говорил: «На годы, на десятилетия». Три года — это ещё не десятилетие. И у нас нет никакой гарантии, что она не нашла другой способ вернуться. Или что у неё не было последователей, о которых мы не знали. Этот «немец в чёрном» — кто он? Может быть, тот самый барон фон Хоффман, о котором говорил Герман. Может быть, кто-то другой.

Лерхе сел, закрыл лицо руками. Он молчал долго, потом поднял голову. Глаза его были красными.

— Прости. Я не должен был кричать. Просто… я устал, Павел Кириллович. Устал бояться. Устал думать, что за каждым углом прячется тьма.

— Я тоже, — сказал Разин. — Но бояться не значит отступать. Бояться — значит быть человеком. А отступать — значит позволить тьме победить.

Он подошёл к столу, взял ручку и лист бумаги.

— Давай подумаем. Если монеты появились снова, значит, кто-то их делает. Или где-то есть ещё одна партия, которую мы не нашли. Или кто-то научился создавать новые монеты, используя старые знания. Надо найти этого немца.

— Ты хочешь снова идти в сад? — спросил Лерхе, и в голосе его послышался страх.

— Нет. Пока нет. Сначала — найти того, кто открывает эту дверь. Остановить его, пока он не успел распространить монеты дальше. Если мы найдём его, мы узнаем, откуда у него монеты. И тогда, возможно, поймём, как закрыть врата на этот раз окончательно.

Лерхе вздохнул, поправил очки.

— Хорошо. Я с тобой. Но обещай мне одно: если мы поймём, что это тупик, если это окажется просто совпадением, мы остановимся. Мы не будем искать призраков там, где их нет.

— Договорились, — сказал Разин.

Они пожали руки, и в этом рукопожатии была усталость, и тревога, и надежда — маленькая, робкая, как огонёк свечи в зимней стуже.

Вечер. Квартира Разина.

Он вернулся домой поздно. В квартире было темно и холодно — печь погасла, свечи догорели. Он зажёг новую, сел за стол.

На столе лежало письмо генерала, и рядом с ним — пустая бумага, которую он собирался исписать. Но вместо этого он положил руку на грудь, туда, где под рубашкой висели два креста — афонский, от княгини, и серебряный, от профессора Великанова.

— Что ты хочешь от меня? — спросил он тихо, обращаясь к пустоте. — Чего ты добиваешься? Я не дам тебе больше ни одной души. Ни одной.

В ответ — только треск догорающего фитиля и вой ветра за окном.

Разин заварил свежий кофе, сел писать заметки. Но мысль то и дело ускользала, возвращаясь к образу Софьи Волконской — её пустым глазам, её дрожащему голосу, её словам о мёртвом саде.

«Она видит тот же сад, но не цветущий, — думал он. — Что это значит? Сад умирает? Или она показывает им то, что будет, если врата откроются снова? Может быть, она хочет, чтобы мы испугались и остановились? Или, наоборот, хочет, чтобы мы вошли?»

Он вспомнил слова Софьи: «Она сидит на троне и плачет». Плачет? Хозяйка снов — и плачет? Это было так странно, так не вязалось с образом чёрной, бездушной сущности, которую он знал.

«Что случилось с тобой, Хозяйка? — спросил он мысленно. — Почему ты плачешь? Неужели ты тоже можешь страдать? Или это ловушка?»

Мысли путались, и он решил отложить записи до утра. Погасил свечу, лёг в постель, закрыл глаза.

И сразу увидел её.

Он стоял в саду. Но не в том, прекрасном, светящемся, который он помнил. Сад был мёртв. Деревья стояли голые, с корявыми, как руки старухи, ветвями. Земля была чёрной, потрескавшейся, и между трещинами сочился какой-то белый пар — холодный, как дыхание смерти.

В центре сада, на холме, стоял трон. Сделанный из почерневшего серебра, он был пуст. Но вокруг него, на коленях, сидели люди. Сотни, тысячи людей. Они не двигались, не дышали — они просто сидели и смотрели на пустой трон.

И среди них была Катенька.

Разин хотел крикнуть, броситься к ней, но ноги не слушались. Он стоял, как вкопанный, и смотрел на неё — такую же прекрасную, как в тот день, когда они встретились. Она сидела в первом ряду, и лицо её было спокойным, почти улыбающимся. Но в глазах стояла пустота.