Владимир Кожедеев – Монеты для сна. Книга 2 (страница 1)
Владимир Кожедеев
Монеты для сна. Книга 2
Глава 1. Тени прошлого
Петербург, февраль 1835 года.
Зима в этом году выдалась лютая. Морозы стояли такие, что птицы падали на лету, а извозчики замерзали на козлах, не дождавшись седоков. Неву сковало льдом так крепко, что по ней ходили пешком — от Петропавловской крепости до Адмиралтейства, и детишки катались на самодельных коньках, не боясь провалиться. Дым из труб поднимался прямыми столбами и застывал в воздухе, образуя над городом серую, тяжёлую пелену.
На Лиговке, в квартире коллежского асессора Павла Кирилловича Разина, было холодно, несмотря на протопленную печь. Стекла заиндевели так, что глядеть в них было всё равно что в матовое стекло. За окнами редкие прохожие кутались в шубы и тулупы, торопились по своим делам, и только вороны — чёрные, наглые, жирные от городского корма — расхаживали по сугробам, как хозяева жизни.
Разин сидел за столом, пил остывший кофе и перечитывал письмо, которое принесли ему с утренней почтой. Конверт был толстый, с сургучной печатью, на которой красовался старинный герб — двуглавый орёл, но не имперский, а какой-то чужой, с расправленными крыльями и странной короной над головами. Почерк на конверте был твёрдый, военный, с нажимом.
«Милостивый государь Павел Кириллович, — писал автор. — Имею честь обратиться к вам как к единственному человеку в столице, кто способен понять и помочь. Моя дочь, Софья Алексеевна Волконская, впала в состояние, которое врачи называют нервной горячкой. Но я, старый солдат, знаю: это не болезнь. Это нечто иное. Умоляю вас приехать. Я заплачу любые деньги, но прежде всего — я отдам всё, что имею, только бы спасти дитя. Ваш покорный слуга, генерал-аншеф князь Алексей Петрович Волконский».
Разин перечитал письмо дважды, потом отложил в сторону и подошёл к окну. Попытался разглядеть что-то сквозь иней, но увидел только собственную бледную физиономию, отражённую в морозных узорах. За четыре года, прошедших с тех событий, он постарел — не столько лицом, сколько глазами. В них поселилась та глубокая усталость, которая бывает у людей, видевших слишком много, слишком рано.
Он думал о том, что та зима, когда они сожгли монеты и закрыли врата, казалась такой же холодной. Тогда он верил, что всё кончено. Что проклятие снято, что Хозяйка снов уничтожена, что сад навсегда закрыт. Но прошло три года, и вот — новое письмо, новые просьбы, новые тревоги.
«Неужели я никогда не смогу отдохнуть?» — подумал он.
— Карл Иванович ушёл в больницу, — сказал он вслух пустой комнате. — Сказал, что будет к вечеру. А я сижу и жду очередного призрака.
Однако в голосе его не было злобы. Была усталая покорность судьбе — та самая, которую он научился носить как шинель, защищающую от ветра.
Он оделся, накинул шинель, взял трость и вышел.
Морозный воздух обжёг лицо, когда Разин вышел на крыльцо. Над Лиговкой висела белая мгла — не туман, не снег, а что-то среднее, похожее на дым, только холодный и колючий. Фонари горели тускло, их свет расплывался желтоватыми пятнами в этой молочной мути.
Он поднял воротник, зашагал в сторону Невского, где можно было поймать извозчика. Хруст снега под ногами казался неестественно громким в тишине мёрзлого города. Вороны, сидевшие на карнизе соседнего дома, проводили его чёрными, блестящими глазами, но не каркнули — только головы повернули, будто следили.
У Гостиного двора Разин наконец нашёл извозчика — старый, облезлый возок, запряжённый клячей, которая, казалось, вот-вот упадёт. Седок был закутан в тулуп, лица не видно.
— На Мойку, к генералу Волконскому, — сказал Разин, садясь.
Извозчик крякнул, дёрнул вожжами. Сани тронулись, скрипя по снегу. В городе было безлюдно — даже обычная сутолока Невского затихла. Редкие прохожие, закутанные до глаз, торопились по своим делам, не глядя по сторонам. Казалось, весь Петербург впал в зимнюю спячку.
Сердце Разина билось ровно, но внутри, глубоко, росла тревога. Он чувствовал её — ту самую, что всегда предшествовала началу чего-то тёмного. Он думал о Катеньке, о княгине Трубецкой, о профессоре Великанове — обо всех, кто ушёл, оставив после себя только память и вопросы.
«Почему ты опять в моей жизни? — спросил он мысленно ту, что стояла за всеми этими смертями. — Чего тебе надо? Мы закрыли врата. Мы переплавили монеты. Мы победили. Почему ты не уходишь навсегда?»
Но ответа не было. Только ветер завывал, да вороны кружили над головами, сопровождая его до самой Мойки.
Дом генерала Волконского.
Особняк стоял на набережной, недалеко от Невского, с колоннами и лепниной, которая от мороза потрескалась и осыпалась. Несмотря на аристократическую вывеску, дом выглядел запущенным, почти бедным. Ставни были закрыты, трубы дымили слабо — будто дом экономил тепло, как старый человек экономит силы.
Разин постучал чугунным кольцом. Дверь открыл старый камердинер, почти такой же древний, как сам дом, с лицом, изрезанным морщинами, и глазами, полными тревоги.
— Господин коллежский асессор? — спросил он дрожащим голосом. — Проходите, барин ждёт.
Вестибюль был холодным, пахло затхлостью и лекарствами. На вешалке висело несколько шинелей, на полу стояли калоши. Разин снял верхнюю одежду и проследовал за слугой в гостиную.
Генерал ждал его у камина. Это был высокий, сухопарый старик с седыми усами и прямым, почти воинственным взглядом. Но в этом взгляде теперь светилась такая боль, что Разин едва удержался, чтобы не отвести глаза.
— Князь Волконский, — представился старик, протягивая руку. Рукопожатие было крепким, но сухим, как пергамент. — Благодарю, что пришли.
— Ваше сиятельство, расскажите, что случилось.
Генерал не стал церемониться. Он подошёл к креслу, сел, жестом пригласил Разина сесть напротив.
— Софья, — сказал он, и голос его дрогнул, — моя дочь, моя единственная радость. Ей двадцать два года. Она была здорова, весела, собиралась замуж. Жених — хороший человек, капитан Преображенского полка, её ровесник. Всё было прекрасно. А две недели назад она перестала спать.
— Совсем?
— Совсем. — Генерал поморщился, словно от боли. — Она ложится в постель, закрывает глаза, но не спит. Лежит, смотрит в одну точку, и губы её шевелятся. Иногда она говорит: «Она вернулась». Я спрашиваю: кто? А она молчит. Иногда плачет. Иногда смеётся. Последние три дня она не ест. Я приглашал лучших докторов, они пожимали плечами, говорили о нервной горячке, давали опий, но без толку. Даже светило медицины, профессор Зейферт из Германии, который сейчас в Петербурге по приглашению императора, осмотрел её — и только руками развёл. Сказал, что это «сомнамбулический транс неизвестной этиологии». Но я-то знаю, это не транс. Это страх. Настоящий, животный страх. Она боится заснуть, потому что в её снах кто-то есть.
— Кто же?
— Она говорит: «Женщина в белом». Говорит, что та сидит на троне посреди мёртвого сада и зовёт её. Говорит, что если она заснёт по-настоящему, то не проснётся никогда.
Разин почувствовал, как на затылке шевельнулись волосы. Он не перебивал, дал генералу договорить, но внутри него уже закипала тревога.
— Могу я увидеть её?
Генерал встал, прошёлся по комнате, заложив руки за спину.
— Я не знаю, стоит ли. Она пугает людей. Прислуга боится заходить к ней. Даже я, старый дурак, боюсь, когда она начинает говорить. — Он остановился и посмотрел Разину прямо в глаза. — Но вы, говорят, видели такое раньше. Вы знаете, что это такое.
— Видел, — ответил Разин, и голос его стал твёрже. — Проведите меня к ней.
Она была в спальне на втором этаже. Большая, светлая, с высокими окнами, выходящими на Мойку, но шторы были задёрнуты, и в комнате царил полумрак. Пахло лавандой и чем-то горьким — может быть, лекарствами, может быть, страхом.
Софья лежала на кровати, укрытая до подбородка одеялом. Она была красива той хрупкой, болезненной красотой, которая так ценилась в свете, но сейчас это была красота увядающая — бледная кожа, синие круги под глазами, и глаза были открыты. Они смотрели в потолок, и в них не было ничего, кроме пустоты.
Разин подошёл к ней, присел на край кровати. Она не обернулась, не шевельнулась. Только губы её зашевелились, и он услышал тихий, почти детский голос:
— Она вернулась.
— Кто, Софья? — спросил Разин. — Кто вернулся?
— Она… — повторила девушка. — Из сада… Она идёт по снегу… Я вижу её каждый день… Она зовёт меня в сад, но в саду нет цветов… Только трон… Пустой трон…, и она сидит на нём и плачет.
Разин почувствовал, как по спине пробежал холод. Он медленно, осторожно взял её правую руку — тонкую, почти прозрачную, с голубыми венами. Разжал её пальцы. На ладони, в центре, был едва заметный ожог — красная, воспалённая точка в форме квадрата, с чёткими краями.
— Как давно у неё это? — спросил он у генерала, не оборачиваясь.
Старик подошёл, заглянул через плечо.
— Не знаю. Я не замечал. Она всегда прятала руки. Софья стесняется своих рук — говорит, что они слишком худые.
— Это след от монеты, — сказал Разин, и голос его дрогнул. — Квадратной монеты. Такой же, как те, что я видел раньше. Они оставляют такой ожог, если долго держать их в руке. Особенно если монета «заряжена».
Генерал побледнел так, что его усы стали почти белыми.
— Что это значит? Какая монета? Я не понимаю.