Владимир Кожедеев – «Литейный мост». Книга 2. Чёрный корпус (страница 4)

— Ветров, не играйте с нами, — второй, с лицом-кирпичом, шагнул вперёд. — Отдайте шкатулку — и мы уйдём. Не отдадите — ваша чайная сгорит. Вы сгорите. И все ваши половые сгорят.

Фёкла побледнела, но выдержала.

— Не пугайте, батюшка, — сказала она твёрдо. — Я пуганая. Меня и барон пугал, и Огульцов, и другие разные... А я всё стою и чай разливаю. Так что идите, откуда пришли, и передайте своим хозяевам: шкатулки у нас нет. И Ветрова нет. А если найдётся — мы его сами в полицию сдадим.

Незнакомцы переглянулись, что-то прошептали и ушли. Но Фёкла знала: они вернутся. И не одни.

Вечером она позвонила Арсению.

— Голубчик, — сказала она, — они приходили. Здоровенные, страшные. Шкатулку требовали. Я отбрехалась, но они не поверили. Жди гостей.

— Спасибо, Фёкла Кузьминична. Вы героиня.

— Я баба, — ответила она. — Это страшнее.

А на следующий день произошло то, чего Арсений боялся больше всего.

Лёлька, которая на восьмом месяце беременности должна была лежать в постели и пить молоко с мёдом, явилась в чайную собственной персоной. За ней — Глеб, растерянный, с красными глазами.

— Ветров, выходи, — сказала она громко, чтобы слышали все половые и посетители. — Я знаю, ты здесь.

Арсений, который в тот момент сидел в подвале, разбирая документы, услышал её голос и замер.

— Лёлечка, не надо, — уговаривал Глеб. — Вернёмся домой. Успокойся.

— Не успокоюсь! — Она сбросила его руку. — Пока этот... этот авантюрист не перестанет прятаться за чужими спинами. Ты, Ветров, думаешь, что ты герой? А я думаю, что ты трус. Потому что настоящий герой не втягивает друзей в свои авантюры. Настоящий герой защищает их. А ты что делаешь? Ты подставляешь моего мужа под пули. Подставляешь себя. И меня вместе с ребёнком!

Фёкла попыталась её утихомирить, но Лёлька отмахнулась.

— Выходи, я сказала!

И Арсений вышел.

Он поднялся из подвала, стряхивая с сюртука пыль. Лицо его было бледным, спокойным — таким спокойным, что Глеб, взглянув на него, испугался больше, чем если бы он закричал.

— Ты права, Лёля, — сказал Арсений. — Я во всём виноват. И я уйду. Не в подвал — из города. На время. Пока не уляжется.

— Куда? — спросил Глеб.

— В Саратов. К старым знакомым. Там меня не найдут.

— А как же дело?

— Дело я передаю тебе. — Арсений вынул из кармана запечатанный конверт. — Здесь все улики — копии телеграмм, список подозреваемых, план подземных ходов. Если со мной что-то случится — отдашь Гучкову. Лично в руки.

Глеб взял конверт, не зная, что сказать. Лёлька вдруг заплакала — громко, по-бабьи, закрыв лицо руками.

— Не надо в Саратов, — сказала она сквозь слёзы. — Не надо никуда. Я не хотела... я просто испугалась.

— Я знаю, — тихо ответил Арсений. — Я тоже испугался. Но бояться — не стыдно. Стыдно — не делать того, что должен.

Он надел пальто, погладил Джека, который вилял хвостом, не понимая, что происходит, и вышел на улицу.

Дождь снова пошёл — мелкий, противный. Ветров поднял воротник и зашагал в сторону Лиговского, туда, где в старых домах можно было затеряться, как иголка в стоге сена.

Вслед ему смотрели Глеб, Лёлька и Фёкла. Джек рванулся было за хозяином, но Глеб удержал его за ошейник.

— Пусть идёт, — сказал он. — Он вернётся.

— Откуда ты знаешь? — спросила Фёкла.

— Потому что он — Ветров. Он всегда возвращается.

А дождь всё лил. И тень Арсения таяла в сумерках, растворялась в серой пелене, оставляя после себя лишь мокрый след на асфальте и чувство невосполнимой потери, которое ещё предстояло осознать.

Глава 3.

Саратов встречал Арсения Ветрова промозглым ноябрьским дождём и запахом керосина, который здесь, на Волге, казалось, пропитал всё — от одежды извозчиков до хлеба в булочных. Он сошёл с поезда рано утром, когда город ещё спал, и только редкие дворники скребли мостовые, да чайки кричали над обмелевшей рекой, предвещая непогоду.

Арсений не был здесь пять лет. Пять лет — срок немалый для города, который и так-то не торопился меняться. Саратов остался прежним: такие же облупленные фасады, такие же грязные переулки, такие же купцы в картузах, снующие по торговым рядам. Но что-то неуловимо изменилось — может быть, воздух стал холоднее, или люди — злее, или просто сам Ветров стал другим, и теперь прежняя жизнь казалась ему чужой, как старый, давно не надетый сюртук.

Он поселился в маленьком номере гостиницы «Волга» на Московской улице — грязноватой, но дешёвой, с видом на пожарную каланчу. Хозяин, старый отставной унтер, узнал его по фотографиям в газетах («Это вы того барона?..»), но лишних вопросов задавать не стал — взял плату вперёд за три дня и оставил в покое.

Джек остался в Петербурге, у Фёклы. Арсений не рискнул везти пса в поезд — слишком приметно, слишком опасно. Но без собаки он чувствовал себя неуютно, будто лишился правой руки. Каждое утро он просыпался и первым делом искал глазами знакомую рыжую морду, а потом вспоминал, что Джека нет, и тяжело вздыхал.

«Главное — не задерживаться здесь, — думал он, глядя на серое волжское небо. — Несколько дней — и обратно. Глеб справится».

Но Глеб не справлялся.

В Петербурге без Ветрова дела пошли хуже некуда.

На третий день после отъезда Арсения полиция нагрянула в чайную «У Золотого льва» с обыском — на этот раз нешуточным, с понятыми, с фотографом, с понятыми из участка. Фёкла потом рассказывала: перерыли всё, нашли старый револьвер, который забыл в подсобке какой-то пьяный офицер, и составили протокол о «хранении огнестрельного оружия без лицензии».

— Глеб еле отмазал меня от ареста, — говорила она в телефонной трубке Арсению, и голос её дрожал. — Сказал, что это я нашла револьвер в мусорном баке и хотела сдать полиции. Следователь не поверил, но отпустил — боялся скандала. А в участке сказали: «Передайте вашему Ветрову, чтобы сдался сам, а то мы будем давить всех по очереди».

— Не сдамся, — ответил Арсений. — Держитесь, Фёкла Кузьминична.

— Держусь, голубчик, — вздохнула она. — Только силы уже не те. Старая я стала для таких драк.

Лёлька, несмотря на поздний срок беременности, не сидела сложа руки. Она уволилась с почтамта (после того, как начальник намёкнул, что «женщинам в положении лучше не рисковать») и теперь работала на дому — расшифровывала телеграммы для частных клиентов, благо талант у неё был, а связи остались.

Однажды вечером, когда Глеб был в госпитале, она сидела за столом и разбирала очередную порцию перехваченных депеш. Среди обычной рутины — заказы на муку, переводы денег, любовные послания — попалась одна, зашифрованная старым дипломатическим кодом, который она хорошо помнила по прошлому делу.

Лёлька надела очки, пододвинула лампу и начала расшифровывать.

Через час она поняла, что держит в руках не просто телеграмму — это был приговор.

«Оперативная группа „Стерх“, — гласил текст после расшифровки. — Всем исполнителям. Поступил приказ от Э.П.Ш. Ликвидировать Ветрова А.П. и его сообщников в полном составе до 15 ноября с. г. Средства любые. Приоритет — высокий. Связной — полковник С. Лучше — инсценировка несчастного случая. Подтверждение исполнения — до 16 ноября».

Лёлька перечитала текст трижды, потом медленно отложила бумагу и вышла на кухню. Руки её дрожали. Она налила себе воды из графина, выпила залпом, и только тогда позволила себе заплакать — тихо, без звука, чтобы не разбудить соседей.

Потом она взяла себя в руки, вытерла слёзы и позвонила Глебу в госпиталь.

— Ты нужен, — сказала она. — Срочно. Приезжай.

Через час Глеб был дома. Прочитав телеграмму, он побледнел, но не растерялся.

— Нужно предупредить Ветрова, — сказал он. — Он в Саратове, не знает, что на него охота открыта.

— Я уже послала телеграмму, — ответила Лёлька. — На гостиницу «Волга». Условным кодом. Он поймёт.

— Ты у меня умница, — Глеб поцеловал её в лоб. — Но этого мало. Нужно действовать здесь. Шульц не успокоится, пока не перебьёт всех. Надо найти его раньше, чем он найдёт нас.

— Как?

— Через Челищева. Того самого двойного агента. Он должен знать, где сейчас Шульц и что он замышляет.

— А если Челищев снова на их стороне?

— Тогда мы погибли, — просто сказал Глеб. — Но рискнуть стоит.

В ту же ночь Глеб вышел на связь с Челищевым через тайный канал, который они оставили после прошлого дела — знакомый аптекарь на Садовой, который держал в подсобке телефон и никому не задавал лишних вопросов.

Челищев пришёл через час — бледный, осунувшийся, с чёрной повязкой на левом глазу (потерял? подбит? Глеб не решился спросить). Он огляделся, убедился, что за ним нет слежки, и только тогда заговорил:

— Я знаю, зачем вы меня вызвали. Шульц объявил охоту на Ветрова. Приказ подписан лично им. Исполнители — из бывших офицеров, преданных ему ещё со времён барона.

— Кто именно? — спросил Глеб.