Владимир Кожедеев – «Литейный мост». Книга 2. Чёрный корпус (страница 3)

— Плачет. Ругается. Требует, чтобы я прекратил с тобой якшаться. Я сказал, что не могу. Она назвала меня предателем. Я ушёл.

— Ты правильно сделал, — сказал Арсений. — Но и её пойми. Она ждёт ребёнка. Для женщины это важнее всех заговоров мира.

— Я знаю. — Глеб отвернулся, закурил. Огонёк папиросы дрожал на ветру, как живой. — Знаешь, что она мне сказала перед уходом? «Ты ставишь Ветрова выше собственного сына». Сына, Арсений! Мы ещё не знаем, кто родится — мальчик или девочка, а она уже назвала его сыном и требует, чтобы я выбирал между тобой и им.

— И что ты выберешь?

Глеб повернулся. Глаза его блестели — от ветра, от бессонницы, от слёз, которых он не показывал.

— Ни то, ни другое, — сказал он твёрдо. — Я выберу правду. Потому что если мы сейчас отступим, то наши дети вырастут в стране, где правят такие, как Шульц. А я не хочу, чтобы мой сын жил в такой России.

Колька молча хлопнул Глеба по плечу. Кузнец не умел говорить красиво, но умел быть рядом — это было важнее любых слов.

— Ладно, — сказал Арсений. — Пора. Завтра у нас будет тяжёлый день.

На следующий день, 25 октября, события закрутились с новой силой.

Утром газеты вышли с продолжением. Кто-то — видимо, из полиции — слил информацию о том, что в квартире Ветрова найден нож со следами крови, совпадающей с группой крови убитого Кандидова.

«РУССКОЕ СЛОВО»: «НОВЫЕ УЛИКИ ПРОТИВ ВЕТРОВА. Прокуратура заявляет: дело раскрыто».

«КОПЕЙКА»: «СЫЩИК СТАЛ ПАЛАЧОМ? Психиатры обсудят вменяемость Ветрова на заседании суда».

Но была и другая новость — та, что заставила Арсения насторожиться. «Правительственный вестник», официальная газета министерства внутренних дел, поместила маленькую заметку:

«Начальник канцелярии Министерства двора Э.П. Шульц убыл в недельную командировку в Царское Село для инспекции охраны императорской резиденции. Временно исполняющим его обязанности назначен статский советник В.А. Лопухин».

— Убыл в командировку, — усмехнулся Арсений, прочитав это. — Сбежал, спрятался, ждёт, пока нас всех переловят.

— А может, он действительно в Царском? — спросил Глеб.

— Может. Но тогда почему Челищев не вышел на связь? Он говорил, что будет докладывать каждый день. Прошло уже двое суток, а от него ни слуху ни духу.

— Его раскрыли, — мрачно предположил Колька. — Или убили.

— Или он снова перешёл на другую сторону, — сказал Арсений. — Нельзя верить двойным агентам. Даже тем, кто кровью клянётся в верности.

Он отложил газету. На столе лежал план подземных ходов, фотография убитого Кандидова, копия телеграммы, перехваченная Лёлькой, и список фамилий, который составил Модест Ильич из архивов.

Список был коротким — шесть человек. Те, кто входил в ближайшее окружение Шульца. Те, кто мог знать о заговоре. Те, кого нужно было допросить, прежде чем они исчезнут или погибнут.

— Мы не можем допрашивать их сами, — сказал Глеб. — Это официальные лица. Нас арестуют при первой же попытке.

— А мы и не будем допрашивать, — ответил Арсений. — Мы будем наблюдать. Следить. Ждать, когда они сделают ошибку.

— Сколько времени у нас есть?

— Не знаю. Может, неделя. Может, день. — Ветров посмотрел на план подземных ходов. — Главное — понять, куда они прячут шкатулку. Если мы найдём её — найдём и доказательства против Шульца.

— А если шкатулка уже уничтожена?

— Тогда мы найдём то, что в ней было. Копии. Черновики. Любые следы.

Колька хмыкнул, почесал затылок.

— Слушайте, — сказал он, — а может, не надо искать иголку в стоге сена? Может, надо поджечь стог — и посмотреть, куда иголка выскочит?

— Это как? — спросил Глеб.

— А так. Пустим слух, что шкатулка у нас. Что Ветров её нашёл и спрятал в надёжном месте. Заговорщики занервничают, начнут действовать — а мы их и возьмём.

— Хорошая идея, — сказал Арсений после паузы. — Рискованная, но хорошая. Если они поверят — они придут к нам сами. Если нет — мы ничего не теряем.

— А как пустить слух? — спросил Глеб.

— Через Фёклу. У неё половые по всему городу. Один шепнёт другому, другой — третьему, и через день об этом будет знать весь преступный Петербург.

— А если слух дойдёт до полиции?

— Тем лучше. Полиция начнёт искать шкатулку у нас, а мы тем временем найдём её у Шульца.

План был дерзким, почти безумным. Но в положении, когда отступать некуда, безумие становится единственной разумной стратегией.

В тот же вечер Арсений позвонил Фёкле из телефонной будки.

— Фёкла Кузьминична, простите за беспокойство. Мне нужна ваша помощь.

— Говори, голубчик, — ответила она, и в голосе её слышалась усталость, но не было страха. — Я и так вся извелась, гадая, жив ли ты.

— Жив. И вам того желаю. Скажите своим половым... пусть шепнут, где надо, что я нашёл ту самую шкатулку. С письмами. И что прячу её у себя в бюро, под половицей.

— Поняла. А что, правда нашёл?

— Нет. Но заговорщики этого не знают.

— Хитро, — одобрительно сказала Фёкла. — А опасно?

— Очень. Поэтому вы будьте осторожны. Если кто начнёт допытываться — делайте вид, что ничего не знаете.

— Я и так ничего не знаю, — усмехнулась она. — Мне мужики редко секреты доверяют. Особенно живые.

Она повесила трубку. Арсений постоял ещё минуту, глядя на запотевшее стекло будки, потом набрал другой номер — Глеба.

— Слушай, — сказал он. — Я передумал. Ты не должен больше участвовать в этом деле.

— Что? — Глеб опешил. — С какой стати?

— С такой, что у тебя скоро родится ребёнок. Если нас поймают — тебя посадят. Или убьют. Лёлька останется одна с младенцем. Ты этого хочешь?

— А ты хочешь, чтобы я сидел в стороне, пока Шульц убивает людей? — Глеб повысил голос. — Я врач, Арсений. Я давал клятву — спасать жизни. Как я могу спасать их, если не буду мешать тем, кто эти жизни отнимает?

— Ты спасёшь больше жизней, если останешься жив и будешь лечить больных, — возразил Арсений. — А здесь — не твоя война.

— Это война всех, кто не хочет жить в полицейском государстве, — отрезал Глеб. — Не отстраняй меня, Ветров. Не имеешь права.

Повисла пауза. Арсений слышал в трубке дыхание друга — частое, взволнованное.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Но если будет опасность — уходи. Не геройствуй. Понял?

— Понял. А ты тоже — не геройствуй.

Они попрощались. Арсений вышел из будки, и холодный ветер ударил в лицо, освежая, отрезвляя. На Невском зажглись фонари — жёлтые, тусклые, как глаза старого больного зверя.

«Может, я и правда сошёл с ума, — подумал он. — Втягиваю друзей в смертельную авантюру. Рискую их жизнями. Их семьями. Ради чего? Ради правды? Но будет ли кому-то легче от этой правды, если мы все погибнем?»

Он не знал ответа. И шёл вперёд, потому что остановиться было нельзя.

Через два дня слух сработал.

В чайную «У Золотого льва» заявились двое. Не полицейские — дорого одетые, с барскими замашками, но с той особой, цепкой породой, которая выдаёт людей, привыкших командовать. Они спросили Фёклу:

— Где Ветров?

— Не знаю, господа хорошие, — ответила она, притворно крестясь. — Исчез, как сквозь землю провалился. Может, его убили?

— Не притворяйтесь, — сказал один, повыше, с бакенбардами. — Вы знаете, где он. И вы знаете, где шкатулка.

— Какая шкатулка, золотце? — Фёкла захлопала ресницами. — У меня своих шкатулок полон сундук. С тряпками. Может, вам их показать?