Владимир Кожедеев – «Литейный мост» Дело, в котором решилась судьба империи (страница 3)

Но была у него одна слабость — высота. Арсений не мог стоять на краю крыши, смотреть вниз с обрыва, даже подниматься на второй этаж по лестнице без перил — внутри все замирало, ладони потели, колени становились ватными. Это была не трусость — так объяснял Модест Ильич — а физиологическая особенность, вестибулярный аппарат, недоразвитие чувства равновесия. Но в восемь лет никто не слушает анатомию. Все смотрят в глаза и шепчут: «Трус».

Особенно старался Борька Огульцов. Сын местного станового пристава — розовощекого, жирного, с вечно потным лицом и маленькими хитрыми глазками. Борька был на год старше Арсения, но весил вдвое больше — плотный, с кулаками-булыжниками и глумливым смехом. Он возглавлял шайку таких же сынков зажиточных обывателей, которые поджидали Арсения в переулке после школы и требовали «дань». Не деньгами — признанием.

— Слабо, Ветров? — Борька ухмылялся, стоя у покосившегося сарая на пустыре за огородами. Крыша сарая — скатная, с дырами в шифере — нависала над землей метрах в пяти. С нее был виден весь Саратов: Волга, баржи, купола, трубы. — Слабо встать на самый край и спрыгнуть? Или ты трус, как твоя мамаша?

Это было сказано специально. Для удара. Борька знал, что мать Арсения повесилась — ему рассказал отец, который вел дознание по факту суицида (формально, просто для протокола). И Борька ударил.

Арсений не помнил, как полез. Ноги сами понесли. Доски скрипели, ногти впивались в щепу, ветер свистел в ушах. Мальчишки внизу орали: «Давай, давай!». Колька Стеклов, сын кузнеца, стоял с перекошенным лицом и кричал: «Слезай, Арсюха, не надо!». А Лёлька Шерер — девчонка в синем платье с бантами — молча зажмурилась и отвернулась.

На крыше Арсений встал. Поскользнулся на мокрой черепице. И полетел вниз.

Удар был страшный — нога подвернулась под неестественным углом, в глазах вспыхнула боль, в ушах зазвенело. Арсений закричал — не от боли даже, а от стыда. Он не допрыгнул, не доказал, упал, как куль с мукой, на глазах у всех.

Борька Огульцов рассмеялся, плюнул на землю и ушел, бросив через плечо: «Ветеринару покажите, может, починят». А Колька и Лёлька остались.

Колька, здоровый десятилетний увалень, поднял Арсения на руки — легко, будто котенка — и понес домой. Лёлька бежала рядом и плакала:

— Дурак, дурак, зачем полез? Он же провокатор! Он тебя не стоит!

— Он маму назвал… — прошептал Арсений.

— А ты бы лучше его в морду дал! — заорала Лёлька. — А не с крыши прыгать!

Колька промолчал. Он донес друга до крыльца, аккуратно положил на лавку и сказал: «Я сейчас отца позову, он кости править умеет. Ты не бойся».

Это была первая маленькая победа Арсения Ветрова. Не на крыше. Внизу. Он понял: у него есть друзья. Настоящие. Те, кто не смеются над упавшим, а поднимают.

Три месяца гипса, кровати и скуки. Модест Ильич приходил каждый день и приносил книги — не про сыск, а про логику: Шерлок Холмс (в переводе на русский, с серой бумагой и картинками), Габорио, «Записки следователя». Он заставлял Арсения решать головоломки: «Если на месте преступления найдены три окурка, один с губной помадой, другой — махорочный, третий — дорогой сигары, и два следа: мужской 43-го размера и женский 36-го, причем женский сделан поверх мужского, — кто был первым?».

— Мужчина, — отвечал Арсений.

— Почему?

— Потому что след женщины вдавлен глубже — она пришла позже и наступила на уже готовую дорожку. А сигара — ее? Ни в коем случае. Дамская сигара — это модно, но дорогая. А окурок от сигары лежит отдельно. Значит, тот, с дорогой сигарой, приходил до нее и стоял на месте дольше. А махорочный — рабочий, он мог быть свидетелем.

— А губы? Губная помада — не на окурке женщины?

— Нет, на окурке женщины губная помада осталась бы на мундштуке, если бы она его держала. А тут помада на папиросной бумаге — значит, женщина вытерла губы перед уходом. Она нервничала.

Модест Ильич одобрительно крякал и гладил усы.

— Бог сыска из тебя выйдет, Ветров. Если, конечно, ты перестанешь лезть на крыши.

Нога срослась кривовато — Арсений слегка прихрамывал всю жизнь, особенно на холоде. Но в четырнадцать лет, когда он впервые вышел на улицу после болезни, никто не смеялся. Колька выработал в кузнице железные прутья и сделал для друга специальную подложку в ботинок. Лёлька принесла пирожков с капустой и сказала: «Ты молодец. И больше никогда никому ничего не доказывай. Ты и так лучший».

Они стояли на том же пустыре, где стоял сарай (его снесли прошлой осенью — Борькин отец продал участок под застройку). И Арсений впервые почувствовал: падение было нужно. Оно сделало его осторожнее. Оно научило выбирать битвы. И оно дало ему двух верных людей — Кольку с золотыми руками и Лёльку с железным сердцем.

Первая настоящая удача пришла в четырнадцать лет — и снова через падение. На этот раз не физическое.

Лавочник на углу Большой Кострической, старый раскольник Ефим Семенович Лапшин, лишился выручки. Тридцать два рубля семьдесят три копейки — огромные деньги по тем временам — исчезли из кассы за ночь. Лавка была заперта изнутри, решетки целы, сейф не взломан, замок на кассе не поврежден. Полиция развела руками: «Кража с помощью подбора ключа, ищите своего».

Ефим Семенович от отчаяния объявил награду в десять рублей. И Модест Ильич, который пил чай с раскольником по воскресеньям, шепнул: «Отдай мальчишке. Может, унюхает».

Арсений пришел в лавку на следующий день. Осмотрел все — пол, стены, кассу, окно, дверь. Следов — ноль. Кража идеальная. Но идеальных преступлений не бывает. Бывают невнимательные следователи.

— Ефим Семенович, — спросил Арсений. — А кто вчера входил в лавку, кроме вас?

— Покупатели. Много. День-то субботний.

— А кто из них задерживался дольше пяти минут?

— Табачник с Линии. Старовер, кстати, свой. Ключи отдавал наточить — замок в подсобке скрипел. Он минут десять возился, пока я ему ключ подбирал.

— А где он стоял?

— У прилавка. Прямо у кассы.

Арсений подошел к кассе. Склонился, принюхался. Слабый запах — табак, махорка, дешевый. И еще кое-что. Чуть сладковатый, с горчинкой. Модест Ильич учил: «Запах — это память преступления. Если преступник что-то курил на месте — он оставил часть себя».

— Он курил? — спросил Арсений.

— Курил, как зашел. Я ему сказал — у меня не курят, он потушил вон в ту жестянку.

Жестянка из-под консервов стояла у ножки стула. В ней — пепел и три окурка. Два — махорочные, самокрутки. Один — фабричный, папироса «Беломор» с фирменным золотым ободком.

Арсений взял окурок пинцетом (научил Модест Ильич — никогда не брать улики голыми руками). Поднес к свету. На папиросной бумаге — жирное пятно. Не от губ — от пальца. След машинного масла.

— Ефим Семенович, а табачник — он какой рукой ключи подавал?

— Правой. А что?

— А зажигалку?

— Тоже правой.

— Значит, левой он держал папиросу? — Арсений показал на окурок. — Но след масла на правой стороне фильтра. Если бы он курил правой, масло было бы с левой. Значит, он левой держал папиросу, но масло — правой? Нестыковка.

Он обошел прилавок и посмотрел на пол. Пыль, крошки, сор. И среди сора — странный след, почти незаметный. Не ноги — предмета. Прямоугольник, размером с коробку сигарет, слегка вдавленный в доски. Отпечаток на пыли.

— Он что-то ставил на пол, — сказал Арсений. — Пока вы возились с ключом. Что-то тяжелое. И забыл поднять.

Они с Ефимом Семеновичем обошли лавку. Под стеллажом с крупой — железная коробка из-под печенья. Открыли. Внутри — связка отмычек, три рубля мелочью и фотография женщины с надписью: «Милому Ванечке от любящей Глаши».

— Ваня? — переспросил Ефим Семенович. — Табачник-то — Иван. И фамилия — Гладышев. А Глаша — это, выходит, полюбовница?

— Или сообщница, — сказал Арсений.

Они заявили в полицию. Табачника арестовали на следующий день — он оказался членом шайки, воровавшей из лавок по всей губернии, а коробку с отмычками случайно забыл, когда торопился. Тридцать два рубля нашли у его любовницы — Глаши, бывшей портнихи, которая умела вскрывать замки иголкой.

Ефим Семенович Лапшин сдержал слово — дал десять рублей. А сверху — принес щенка. Сеттера, двух месяцев от роду, рыжего с белым, с огромными лапами и ушами-лопухами.

— Джеком звать, — сказал раскольник. — Породистый, но глупый. Как и все умные щенки. Принимай, Ветров. Пес — он не предаст. В отличие от людей.

Арсений назвал щенка Джеком. И ошибся: пес оказался умнее многих людей, которых он встретит потом в Петербурге. Но это будет позже. А тогда, в четырнадцать лет, Арсений впервые почувствовал, что его дар — видеть то, чего не замечают другие — не проклятие, не странная болезнь, а оружие.

С друзьями того времени — Колькой и Лёлькой — они жили как три мушкетера, только без шпаг, денег и королевы. Колька Стеклов был коренаст, медлителен в разговоре, но быстр в деле. Сын кузнеца с Закавказской улицы, он с десяти лет ковал гвозди, а в двенадцать мог согнуть подкову голыми руками. Модест Ильич говорил: «У этого парня не мускулы — арматура. Но голова — пенек». Колька не обижался. Он знал, что глупым не бывает тот, кто умеет молчать и слушать.

Однажды Колька спас Арсения от Огульцовской шайки — когда Борька с тремя приятелями загнал Ветрова в тупик у Волжского обрыва. Колька подошел, взял Борьку за шиворот одной рукой и сказал своим низким, чуть удивленным голосом: