Владимир Кожедеев – «Литейный мост» Дело, в котором решилась судьба империи (страница 5)

— Он оставил это специально, — сказал Арсений, разглядывая камень. — Улика-послание. Или насмешка.

— Или приглашение, — ответил Ларионов.

Первым делом Арсений отправился в чайную «У Золотого льва» — ту самую, где студент Глеб Есенич назначил встречу после их приключения у Литейного моста. Чайная находилась в подвале дома на Малой Конюшенной, и вход в неё был таким неприметным, что мимо прошли бы даже голодные крысы. Но внутри оказалось тепло, накурено и шумно. Пахло сбитнем, жареным луком и мокрой шинелью.

Фёкла Кузьминична — хозяйка заведения — сидела за стойкой и перебирала счётные костяшки. Это была женщина лет сорока пяти, пышная, с ярким румянцем на щеках и весёлыми, но цепкими глазами. В молодости она играла в Александринском театре — на вторых ролях, но, как говорили, утёрла бы нос любой примадонне, если бы не любовь к купцу, который разорился и оставил её с долгами. Теперь Фёкла держала чайную, где кормили по-домашнему, поили чаем из самовара и, главное, не задавали лишних вопросов.

— А, сыщик! — воскликнула она, увидев Арсения. — Глебушка говорил, что вы придёте. Садитесь, голубчик, я вам щей налью. Бесплатно, первый раз в честь знакомства.

Щи оказались наваристыми, с капустой и говядиной, до такой степени хорошими, что Арсений чуть не заказал вторую порцию, но сдержался — надо было сохранять достоинство. Фёкла села напротив и, подперев щеку рукой, уставилась на него с любопытством кошки, которая решила, что мышь всё равно никуда не денется.

— Ну, рассказывайте, — потребовала она. — Зачем пожаловали? Глебушка сказал, вы по делу, и дело опасное. Я таких сразу чую — от вас пахнет порохом и враньём.

— От меня пахнет щами, — возразил Арсений.

— Это сейчас. А так — порох и враньё. Но я не осуждаю. Мужчины все врут. Вопрос — зачем.

Он коротко пересказал суть: пропавшие чертежи, заказ от военного ведомства, камень с Невы. Фёкла слушала, кивала, а потом вдруг сказала:

— А знаете, Ветров, в моей чайной каждый вечер сидят чиновники из артиллерийского управления. Пьют, жалуются на жизнь, баб обсуждают. Выпивают — языки развязываются. Я иной раз такую информацию собираю, что волосы дыбом. Хотите — послушаю, о чём они про чертежи говорят?

— Фёкла Кузьминична, это будет огромная помощь.

— Помощь — это хлеб и соль. А плату я возьму потом. Когда вы разбогатеете. — Она хитро прищурилась. — Или, когда умрёте. Тогда уж всё равно.

Глеб Есенич нашёлся на следующий день. Он жил в каморке на Васильевском острове, в доме, где пахло мокрыми тряпками и кошками. Когда Арсений постучал, дверь открыл сам студент — с опухшим лицом, синяком под глазом и явным похмельем.

— А, Ветров, — зевнул он. — Проходите. Только не наступайте на чертежи.

В комнате действительно царил хаос. Столы, стулья, подоконник — всё было завалено картами, набросками, кальками. На стене висела увеличенная карта Петербурга с какими-то разноцветными линиями, похожими на паутину. Глеб заметил взгляд Арсения и усмехнулся:

— Моё хобби. Я картограф-любитель. И альпинист. Люблю высоту и планы. А вы, как я понял, расследуете то, что произошло у Литейного моста?

— Расследую. И вы мне нужны, Глеб Иванович.

— Чем я могу помочь?

— Вы альпинист. Значит, умеете лазить по крышам, карнизам, водосточным трубам. А ещё вы студент-медик — умеете обращаться с ранеными и с мёртвыми. Это может пригодиться.

Глеб помолчал, налил себе воды из графина, выпил залпом и посмотрел на Арсения с неожиданной серьёзностью.

— Я согласен. Но вы должны кое-что обо мне знать. Чтобы потом не было сюрпризов. — Он сел на стул и заговорил, глядя в пол. — Мой отец — полковник Иван Есенич. Был командиром сапёрного батальона. В 1904 году его обвинили в растрате казённых средств на строительстве моста через Вислу. Он не воровал — его подставили. Но суд был скорый, а адвокат — продажный. Отца разжаловали, лишили чинов, орденов и выслали в Вологодскую губернию. Там он и умер в прошлом году — от чахотки. Мне остались долги и ненависть к системе, которая убивает честных людей.

— И вы скрываетесь от кредиторов?

— Скрываюсь. Академия даёт отсрочку — студентам не предъявляют иски. Но если меня выловят полицейские приставы, всё — исключат, сошлют в солдаты. Так что, Ветров, я человек опасный. Если меня арестуют по вашему делу — вы будете соучастником.

Арсений протянул руку.

— Тогда не дадим вас арестовать.

Глеб пожал её — крепко, с той молчаливой благодарностью, которую нельзя выразить словами.

Панкратий появился в деле случайно. Через три дня после разговора с Глебом Арсений вернулся в чайную «У Золотого льва» и застал там странную картину. Фёкла ругалась с маленьким, грязным человеком в лохмотьях, который сидел за дальним столиком и пил чай из блюдца, громко прихлёбывая.

— Я тебе говорю, Панкратий, — кричала Фёкла, — нечего шляться по моему заведению! Воняешь как... как король сточных труб!

— А я и есть король, — обиженно ответил мужичонка. — Все подземные ходы знаю. Каждый люк, каждый коллектор. Кто, как не я, ваш погреб от крыс чистил?

Арсений прислушался. Подземные ходы — это была идея. Нева промерзает, вода уходит, и под набережными открываются старые дренажные системы, подземелья, заброшенные коллекторы. Идеальное место для тайника.

— Панкратий, — позвал он. — Подойдите.

Нищий подошёл. Пахло от него действительно — сыростью, нечистотами и старой водкой. Но глаза были ясные, живые, с хитрецой. Арсений выложил на стол три рубля.

— Ты говоришь, знаешь все ходы под набережной? От Литейного моста до Дворцовой?

— А то! — Панкратий обиженно засопел. — Я там как у себя дома. Только дом-то у меня — труба, а не палаты графские.

— Мне нужно найти место, где могли спрятать украденные чертежи. Тайник, погреб, нишу — что-то недавно использованное.

Панкратий задумался, почесал затылок, потом вдруг заулыбался беззубым ртом.

— Есть одно место. Под Литейным мостом, со стороны Выборгской стороны. Там старый коллектор, его ещё при Николае Первом строили. Своды кирпичные, лестница железная. Годами никто не ходил — сыро, темно, крысы. А в прошлом месяце я заметил — ступеньки чищены. Кто-то лазил.

— Проводишь меня туда? Завтра ночью?

— Проведу. Но если там черти — ты меня прикроешь?

— Прикрою, — пообещал Арсений и подумал, что черти, возможно, меньшее зло по сравнению с теми, кто прячет военные тайны под землёй.

Знакомство с новыми друзьями, как водится, сопровождалось скандалами и ссорами. На четвёртый день совместной работы Глеб и Арсений чуть не подрались.

Повод был пустяковый: Арсений заметил, что один из конвертов с уликами — снимки места кражи и опросы свидетелей — переложен в его папке. Фотографии были не на своих местах, а на одной из них (на обороте) оказался незнакомый почерк: «А. К. — ключ к шифру». Арсений не помнил, чтобы делал эту пометку. Подозрение упало на Глеба — из всех соратников только он имел доступ к столу, пока Арсений отлучался в уборную.

— Ты что, обыскивал мои вещи? — спросил Ветров, сжимая папку. Голос был спокойным, но внутри кипело.

— С какой стати мне это делать? — огрызнулся Глеб.

— Ты сын разжалованного офицера. У тебя могли быть обиды на военное ведомство. Может, ты и украл эти чертежи? Или подрабатываешь на стороне?

Глеб побелел. Потом медленно встал, сжал кулаки и сказал тем тоном, каким говорят приговорённые к казни:

— Значит, так? Я вам жизнь спас у Литейного моста, а вы меня в шпионы записываете? Спасибо, Ветров. Благородно.

Он схватил своё пальто и пошёл к двери. Арсений остановил его:

— Постой. Я, может быть, погорячился.

— Погорячились? — Глеб развернулся, и в глазах его блестели слёзы — не от обиды, от ярости. — Вы не имеете права так со мной! Я рисковал собой, чтобы вытащить вас из-под пуль! Я вам душу открыл — про отца, про долги! А вы меня — в грязь лицом? Да пошли вы, Ветров!

Он вылетел из чайной, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла. Фёкла, всё это время стоявшая у стойки с полотенцем, покачала головой:

— И дурак же ты, Арсений Платонович. Мальчишка преданный, как пёс, а ты его — ножом под дых. Зачем?

— Конверт был переложен. Почерк не мой.

— А ты спросил у Панкратия? У меня? Может, сама положила, да забыла? Грех-то какой...

Ветров не ответил. Он сидел, сжимая в пальцах карандаш, и чувствовал, что действительно сделал глупость. Нельзя было подозревать без доказательств. Но правда открылась через два часа, когда пришёл Панкратий и, шмыгая носом, сообщил:

— А я вчера вечером к вам в комнату заходил. Дверь была не заперта. Вы в сортире были. Я просто хотел спросить, не нужно ли чего починить по хозяйству. Увидел папку на столе, открыл — интересно же, что там. Полистал, положил обратно. Может, перепутал листочки? Извиняюсь, господин хороший, я ж нечаянно...

Арсений закрыл глаза. Панкратий. Конечно, Панкратий. Грязные руки, любопытный нос, привычка всё трогать.

Он нашёл Глеба на набережной, у того самого Литейного моста. Студент сидел на парапете, глядя на чёрную воду, и курил. Рядом валялась пустая бутылка из-под пива — уже третья, судя по количеству окурков.

— Глеб, — сказал Арсений, садясь рядом. — Я дурак. Это был Панкратий. Он переложил бумаги по чистой случайности.

— Я знаю, — глухо ответил Глеб, не оборачиваясь. — Фёкла прибегала, всё рассказала.

— Простишь?