Владимир Кожедеев – «Литейный мост» Дело, в котором решилась судьба империи (страница 4)

— Ты, Огульцов, отойди. А то я тебя как наковальню уроню. Стук будет — на всю губернию.

Борька отступил. И затаил злобу. На Кольку, на Лёльку, на Арсения — на всех, кто был сильнее его духом, богаче сердцем.

Лёлька Шерер — Елена Карловна, дочь обрусевшей немки и русского приказчика — была девчонкой с языком, как бритва. Острый подбородок, острые глаза, острые фразы. Она первой в гимназии начала носить юбку выше щиколотки («не для моды, а чтобы бегать быстрее мальчишек»). Она умела плакать так, что никто не видел слез, и смеяться так, что плакать хотелось всех вокруг.

— Арсений, ты дурак, — говорила она спокойно, глядя прямо в глаза. — Но дурак хороший. Не как другие.

Лёлька была верна, как скала. Когда отца Арсения — уже окончательно спившегося — хотели выселить за неуплату, Лёлька стащила из маминой шкатулки три золотых червонца и отдала Ветрову со словами: «Отдашь, когда сможешь. А не сможешь — не отдавай. Дружба дороже».

Он отдал через два года, когда выиграл в карты у проезжего купца (нечестно — Модест Ильич научил его и этому, «на всякий пожарный»). Лёлька деньги не взяла. Сказала: «Купи собаке мяса. Джек худой».

В 1901 году, когда Арсений уезжал в Петербург поступать в университет, Колька и Лёлька провожали его до пристани. Колька подарил нож — самодельный, из булатной стали, с рукоятью из оленьего рога («не дай бог, конечно, но если что — бей и беги»). Лёлька поцеловала в щеку — быстро, будто обожглась — и сказала:

— Пиши. И не пропадай. Ты нам нужен.

— Зачем? — улыбнулся Арсений.

— Затем, что без тебя скучно. С кем я еще буду ругаться?

Теплоход отчалил. Волга шумела. Джек, уже взрослый пёс, сидел у ног хозяина и смотрел на удаляющийся Саратов с мудрой грустью, свойственной только собакам и философам.

Арсений махал рукой до тех пор, пока две фигуры — один здоровенный кряжистый, вторая легкая, как тростник — не растворились в дымке над пристанью.

Недругом того детства был Борька Огульцов. Но не только он. Самым страшным недругом оказался отец.

Платон Сергеевич Ветров впал в запой после смерти жены — и не выходил из него почти десять лет. Пил дешевое портвейно, потом сивуху, потом одеколон. Потерял место, потом квартиру (съехали в подвал у Верхнего базара), потом человеческое лицо.

Арсений помнил один вечер — ему было двенадцать. Отец пришел пьяный в стельку, разбил лампу, упал посреди комнаты и зарыдал. Арсений попытался его поднять, но Платон Сергеевич оттолкнул его со словами: «Не трогай! Я сам! Я — человек! Я — столоначальник!».

— Ты никто, — тихо сказал Арсений. — И я тоже никто. Но я хотя бы пытаюсь стать кем-то.

Отец посмотрел на него мутными глазами, улыбнулся кривой улыбкой — и вдруг протянул руку.

— Прости, сын.

В первый раз за все годы — извинился.

Арсений не ответил. Он лег спать на голый матрас, отвернулся к стене и заплакал — не от жалости, а от ярости. Потому что прощать не умел. И боялся, что никогда не научится.

Платон Сергеевич умер в 1904 году — в больнице для хронических алкоголиков, куда его определил уже сам Арсений, студент-первокурсник, приехавший на каникулы. Отец не узнал сына. Он смотрел в потолок и шептал: «Вера… Верунька… прости…»

Арсений стоял у койки, держал его холодную руку и молчал. А потом вышел во двор, сел на скамейку и выкурил папиросу «Беломор» — те самые, с золотым ободком, которые курил табачник-вор из далекого детства.

Джек положил голову ему на колени. А где-то над Волгой гремела гроза. И казалось, что весь мир смывает эту грязь — боль, стыд, отчаяние — чтобы начать сначала.

Но Россия не умела начинать сначала. Она умела только терпеть. И Арсений это знал лучше других.

Теперь, сидя в Петербурге 1911 года, перебирая в памяти эти годы, Арсений Платонович Ветров думал: детство его кончилось не тогда, когда умерла мать. И не тогда, когда упал с крыши. И не тогда, когда отец назвал себя ничтожеством.

Детство кончилось в тот миг, когда он понял: спасать других можно только после того, как спас себя.

А он себя еще не спас. Он только построил фасад — бывший присяжный поверенный, частный детектив, человек с браунингом и логикой. Но внутри, где-то в саратовском подвале, всё еще жил мальчишка, который боится высоты и ненавидит подлецов.

— Ничего, — сказал он вслух, глядя на портсигар с инициалами «А.К.». — Мы еще поднимемся. С расчётом.

Джек, дремавший у печки, поднял голову и вильнул хвостом. Пес помнил всё. И ничего не прощал.

Хорошая собака. Хороший друг. Хорошее начало.

Глава 3.

Петербург 1909 года встретил Арсения Ветрова сыростью, вонью канализации и равнодушием. Он приехал из Саратова с тремястами рублями в кармане, с дипломом юридического факультета и с убеждением, что столица обязана его заметить. Столица не заметила.

Два года он мыкался по адвокатским конторам, переписывал жалобы купцов на не поставку товаров, составлял завещания для старух, которые всё равно умирали бедными. В двадцать девять он получил место помощника присяжного поверенного при знаменитом адвокате Льве Александровиче Купернике — толстом, лысом, с хриплым голосом и репутацией человека, который мог вытащить из петли даже удавленника. Куперник был стар и капризен, платил гроши, зато научил главному: «В суде не бывает правды. Бывают факты. Умей найти факт — и ты победишь». Но настоящей победы не случилось. В 1910 году Куперник умер от разрыва сердца прямо в зале суда, защищая подростка-беспризорника, обвинённого в краже булки. Подростка осудили на три года. Арсений вышел из зала с холодным потом на спине и понял: он больше не может быть частью системы, где правда умирает раньше приговора.

Сыскное бюро «Ветров и Ко» открылось на Знаменской улице, в квартире, которую он снимал у вдовы коллежского асессора. Вывеска была маленькой, скромной: «Частное сыскное агентство. Бывший присяжный поверенный. Розыск людей, вещей, фактов». Под объявлением в «Петербургской газете» Арсений дал три строки — и получил за месяц ровно два заказа. Первый — от купчихи, потерявшей мопса. Мопс нашёлся через три часа в борделе на Лиговке (унесла горничная, продала за пять рублей). Второй — от статского советника, заподозрившего жену в измене. Жена не изменяла — она играла в карты с подругами, проигрывая казённые деньги мужа. Советник был так благодарен, что заплатил десять рублей вместо пяти обещанных. Но денег не хватало даже на дрова.

Клиенты боялись. Петербург после 1905 года жил в паранойе. Каждый думал, что частный сыщик — это либо провокатор охранки, либо вымогатель, либо шпион. Арсений не был никем из перечисленного, но объяснять это было бесполезно. Он сидел в промёрзшей конторе, поил Джека чаем с молоком (пёс болел на холоде) и думал: «Что дальше?»

Ответ пришёл через месяц — в виде толстой папки с сургучной печатью и запиской: «Явитесь к восьми вечера в гостиницу "Астория". Спросите господина К.».

Господин К. оказался капитаном первого ранга Андреем Петровичем Ларионовым — высоким, костистым, с лицом, изъеденным оспой и морскими ветрами. Он ждал Ветрова в номере, заставленном картами Балтийского моря и моделями кораблей. На столе лежал серебряный портсигар с гравировкой «За Цусиму» — знак того, что Ларионов был из тех немногих, кто выжил в той страшной катастрофе 1905 года. Арсений заметил, что правая рука капитана слегка дрожит — нервный тик, последствие обстрела или, может быть, просто старости.

— Садитесь, Ветров, — капитан указал на стул. Голос у него был скрипучий, как несмазанная дверь. — Я читал о вас. Дело с мопсом — это, конечно, не Трепов, но почерк чувствуется.

— Вы пригласили меня не ради мопса, господин капитан.

— Верно. — Ларионов выдвинул ящик стола, достал карту — не морскую, а архитектурную, с какими-то пометками красным карандашом. — Вы слышали об аэроплане «Россия-А»?

— В газетах писали. Летающая этажерка с мотором в пятьдесят лошадей.

— Не этажерка. — Ларионов поморщился. — Машина, которая может изменить ход любой будущей войны. Дальность — двести вёрст, скорость — восемьдесят вёрст в час, потолок — тысяча саженей. Это вам не игрушки. Военное ведомство заказало два экземпляра. Чертежи хранились в сейфе артиллерийского управления. И три недели назад они исчезли.

— Украдены?

— Испарились. Сейф не вскрыт, замки целы, стража на месте, опечатки нет. Тот, кто это сделал, имел ключи и код. Исчезли не только чертежи «России-А», но и секретные расчёты по новой винтовке, и схема минных заграждений в Финском заливе.

Арсений помолчал, обдумывая.

— Почему вы обратились ко мне, а не в охранку?

— Охранка уже месяц топчется на месте, — капитан горько усмехнулся. — А у меня есть основания думать, что вор — не посторонний. Свои. И среди "своих" есть те, кто сливает информацию охранке же. Двойное дно, Ветров. Мне нужен человек со стороны. Человек, который не вплетён в эту паутину.

— Гонорар?

— Тысяча рублей при успешном завершении дела. Плюс расходы. Но — предупреждаю: это опасно. Те, кто украл чертежи, уже убили одного инженера и двух свидетелей.

Арсений посмотрел на Джека, который спал у его ног, и подумал о том, что тысяча рублей — это год спокойной жизни. Или смерть в какой-нибудь подворотне.

— Я согласен, — сказал он.

Ларионов протянул ему конверт. Внутри были фотографии места преступления, список сотрудников, имевших доступ к сейфу, и одна странная улика — замшелый камень, размером с кулак, найденный на столе начальника управления. Камень был покрыт зеленоватым налётом и пах тиной. Экспертиза определила: мох и водоросли с берегов Невы, в районе Литейного моста.