Владимир Кожедеев – «Литейный мост» Дело, в котором решилась судьба империи (страница 1)
Владимир Кожедеев
«Литейный мост» Дело, в котором решилась судьба империи.
Глава 1.
Петербург в январе 1911 года задыхался от снега. Не того пушистого и благородного, что воспет поэтами, а тяжёлого, мокрого, словно город выплёвывал свою тоску белыми хлопьями. Тусклые фонари на Литейном проспекте жалобно мигали, и редкие прохожие кутались в воротники, будто каждый нёс в шинели собственный маленький склеп.
Арсений Платонович Ветров стоял у окна своей квартиры на Знаменской улице и смотрел на замерзшие стёкла. В отражении — человек тридцати двух лет с глубокими складками у губ и глазами, которые видели слишком много, чтобы бояться темноты. Когда-то эти глаза заставляли трепетать присяжных в окружном суде. Теперь они же изучали счета за дрова и уголь, потому что частный сыск в империи — удел либо гениев, либо отчаявшихся.
Он не был гением. Но отчаяние знал хорошо.
На столе, среди гильз, схем и газетной вырезки о похищении чертежей военного аэроплана, лежало письмо. Обычный конверт с маркой в три копейки, отправленный с Почтамтской улицы. Бумага дешёвая, но почерк — каллиграфический, с нажимом, выдающим человека, привыкшего отдавать приказы.
«Милостивый государь Арсений Платонович,
имею к вам дело чрезвычайной важности, касающееся чести империи и жизни близких вам людей. Жду вас сегодня ровно в полночь у Литейного моста, со стороны Выборгской набережной. Приходите одни. Опасайтесь городового в форме Семёновского полка — он будет предупреждён, что вы шпион. Не доверяйте никому, кроме темноты.
Господин «Ч»».
Ветров перечитал письмо в пятый раз. «Честь империи» в таких посланиях всегда означала либо провокацию, либо подставу, либо искреннюю глупость заказчика. Опыт подсказывал — чаще всего всё вместе.
Он взял браунинг 1906 года, проверил обойму, сунул в кобуру под левую мышку. Надел сюртук, поверх — пальто с бобровым воротником. И на мгновение задержал взгляд на шарфе — сером, шерстяном, с выбившимися нитями. Мать связала его за год до смерти, в саратовской больнице для душевнобольных, куда её отправил отец после того, как она разбила икону.
Ветров намотал шарф два раза вокруг шеи. Вдохнул запах нафталина и давно ушедшей ласки.
— Ну что ж, — сказал он пустой комнате. — Пошли.
До Литейного моста он шёл пешком. Это было неразумно — рискованно, долго, холодно. Но извозчик означал свидетеля, а свидетель в его деле — лишняя пуля.
Снег скрипел под ногами. За Литейным проспектом потянулись пустынные набережные. Нева спала подо льдом, но кое-где чернели промоины — пар из труб бань и прачечных плавил реку даже в лютый мороз.
За два квартала до моста Ветров заметил его. Городовой в шинели Семёновского полка — форма необычная для уличного патруля, но в Петербурге после революции 1905 года всякое бывало. Рослый, с усами до щёк, он медленно шёл вдоль перил и делал вид, что проверяет фонари.
«Предупреждён, что я шпион», — вспомнил Ветров. — «Значит, либо дурак, либо провокатор».
Он свернул в арку дома и обогнул квартал по дворам-колодцам. Там, где петербургская архитектура показывает своё нутро — гнилые трубы, горы угля, кошки и запах щей из чьей-то кухмистерской. Выход к мосту оказался с другой стороны — со спуска к самой воде.
Ровно полночь. Луна вылезла из-за туч, и Ветров увидел прорубь. Прямоугольную, обложенную соломой — не для крещенских купаний, а для чего-то иного. Рядом на снегу лежал свёрток из крафтовой бумаги. На нём — государственный герб, двуглавый орёл, и каллиграфическая вязь: «Его Императорскому Величеству. Секретно».
Ветров наклонился. В этот момент раздался хрип.
Городовой лежал в трёх шагах, у самой проруби. Глаза открыты, рот приоткрыт, из-под шинели натекла лужа, которая уже начала замерзать, смешиваясь со снегом. Ветров присел — две пули. Одна в грудь, навылет. Вторая в горло. Стреляли сзади и сверху.
Он поднял голову.
Дом через улицу — доходный дом купца Елисеева, пять этажей, лепнина, атланты на фасаде. На крыше — тень. Слишком прямая, чтобы быть трубой или антенной. И блеск — короткий, металлический.
Ветров рванулся в сторону за тумбу. Пуля чиркнула по граниту в двух вершках от его виска. Вторая — в то место, где он только что стоял. Снайпер работал из винтовки с оптическим прицелом — редкость для уличных убийц, но обычное дело для тех, у кого есть доступ к военному арсеналу.
— Сволочь! — выдохнул Ветров и выхватил браунинг.
Бесполезно. До крыши — метров сорок. Пистолет калибра 7,65 — игрушка против винтовки. Единственное спасение — скользить вдоль парапета, не поднимая головы.
Третья пуля ударила в мостовую, выбив искры. Четвёртая — в фонарный столб. Снайпер торопился. Или уходил.
И тут сзади послышался топот. Быстрые шаги, молодые, уверенные. Кто-то бежал прямо под пули.
— Стоять! — заорал Ветров. — Ложись, идиот!
Незнакомец не лёг. Он подскочил к стене дома, с разбега ухватился за водосточную трубу и замер, глядя вверх. Шинель студента, фуражка с кокардой, в руке — тяжёлая трость с набалдашником в виде волчьей головы.
— Там! — крикнул студент, показывая на крышу. — Я видел движение!
Снайпер выстрелил в пятый раз. Пуля пробила фуражку студента, сбив её с головы, но сам он даже не вздрогнул. Вместо этого он сделал невероятное — рванул вверх по трубе, цепляясь за кованые скобы, как акробат. За три секунды — второй этаж. Ещё две — четвёртый.
С крыши грянул выстрел — но мимо. Студент перемахнул через парапет, и Ветров услышал звук удара — глухой, с хрустом, словно кто-то разбил арбуз. Крик, мат, звук падения тела. А затем тишина.
Ветров бросился к дому. Обогнул двор, влетел в подъезд, взбежал на чердак. Там пахло пылью, голубиным помётом и порохом.
На крыше, у самой кромки, сидел студент. Вернее, сидел на спине человека в чёрном пальто. Трость с волчьей головой была аккуратно приставлена к горлу поверженного. Сам студент тяжело дышал, но улыбался.
— Этот? — спросил он, кивая на человека под собой.
Ветров подошёл ближе. Стрелок — лет тридцати, в форме прапорщика инженерных войск, с запёкшейся кровью на виске. Дышит, но без сознания. Рядом — винтовка Мосина с немецким цейсовским прицелом. Дорогая игрушка.
— Вы его убили? — спросил Ветров.
— Нет. Ударил набалдашником по голове. И спихнул с трубы, когда он перезаряжался. Он упал на спину, я — на него. Очень демократично.
Студент встал, отряхнулся и вдруг вытянулся по стойке смирно.
— Глеб Иванович Есенич, студент четвёртого курса Императорской Военно-медицинской академии. К вашим услугам.
Ветров протянул руку.
— Арсений Платонович Ветров. Частный детектив. Спасибо, что не дали убить.
— О, я вас узнал, — глаза Глеба заблестели. — Вы же тот самый, кто раскрыл дело об убийстве на Фонтанке! Газеты писали. Вы осудили подпоручика, который застрелил студента?
— Не осудил. Представил улики. Суд осудил.
— Скромность — оружие умных. — Глеб наклонился над стрелком и быстро ощупал его карманы. — Смотрите.
Из внутреннего кармана он извлёк портсигар. Серебряный, гравированный, с вензелем. На крышке — две буквы: «А.К.» и дата «1905». Внутри — три папиросы «Беломор» и клочок бумаги с адресом: «Соляной переулок, 12, кв. 7. После дела — сжечь».
— А.К., — медленно произнёс Ветров. — Аркадий Константинович? Александр Кириллович? А может, полковник Веселовский?
— Вы знаете этого человека?
— Ещё нет. Но очень скоро узнаю.
Внизу завыли полицейские свистки. Кто-то из дворников видел стрельбу и вызвал городовых. Ветров и Глеб переглянулись.
— Вам нужно уходить, — сказал Глеб. — Вы без оружия, с трупом городового у моста, с оглушённым прапорщиком на крыше. Вас арестуют.
— А вы?
— Я студент-медик. Скажу, что спасал раненого. У меня есть алиби — дежурство в анатомическом театре.
Ветров хотел возразить, но Глеб уже стаскивал с прапорщика пальто.
— Надевайте. И бегом вниз, чёрным ходом. Встретимся в чайной «У Золотого льва» на Малой Конюшенной. Завтра в полдень. Спросите Фёклу Кузьминичну.
— Вы уверены?
— В хирургии — нет. В людях — иногда.
Ветров натянул пальто убийцы — длинное, тёплое, с чужой болью в швах. И прежде, чем спуститься, обернулся.
— Глеб Иванович, вы спасли мне жизнь. Я этого не забуду.
— Не стоит, Арсений Платонович. Долги — плохая валюта для дружбы.
Он шёл по Соляному переулку, чувствуя, как мокрый снег просачивается в ботинки, как сердце успокаивается, уступая место холоду и злости. Тот, кто заказал эту встречу — господин «Ч» — либо хотел, чтобы Ветрова убили, либо проверял его на прочность. И то и другое означало одно: втянули в большую игру.
На углу Лиговского проспекта он заметил афишу. Яркая, жёлтая, с жирными буквами:
«СЕНСАЦИЯ! Военное министерство подтверждает: чертежи новейшего аэроплана «Россия-А» похищены! Назначена награда в 10 тысяч рублей за информацию!»
Ветров остановился. Десять тысяч — огромные деньги. Это больше, чем он заработал за два года частного сыска. И больше, чем стоила его жизнь сегодня ночью.