Владимир Кожедеев – Крест и венец. Книга 3 (страница 4)

Он бросил окурок, пошел в участок. Писать рапорт.

Через много лет, когда Воронов уже стал надворным советником, кавалером орденов и лучшим сыщиком Петербурга, он иногда вспоминал это дело. Первое дело, которое он раскрыл сам. Без помощников, без советчиков, без «вальтера».

Он вспоминал старуху Марфу, которая знала, что умрет, и не убежала. Ивана, который убил мать из любви и ненависти. И серебро, которое осталось в её руке — символ их общей трагедии.

Он вспоминал и думал: сколько еще таких Ивановых и Марф ходит по земле? Сколько еще семейных драм заканчивается кровью? Сколько еще преступлений совершается не из злобы, а из отчаяния?

— Иван, — Лиза заглянула в кабинет. — Ты чего задумался?

— Вспоминаю, — он улыбнулся. — Первое дело.

— Расскажи, — она села рядом.

Он рассказал. О старухе, об Иване, о серебре. О том, как он нашел след на земляном полу, как прочитал письмо, как отправил телеграмму в Москву.

— Ты был молодец, — сказала Лиза. — Нашел убийцу, хотя никто не верил.

— Не молодец, — он покачал головой. — Просто делал свою работу.

— И жалеешь?

— О чем?

— О том, что не мог ему помочь. Ивану. Не мог остановить его раньше.

— Мог бы, — Воронов вздохнул. — Если бы знал. Если бы был рядом. Но я не знал. И не был.

— Теперь ты знаешь больше, — она взяла его за руку. — И можешь помогать.

— Могу, — он сжал её пальцы. — Пытаюсь.

Они замолчали. За окном падал снег, и Петербург — огромный, холодный, опасный — жил своей жизнью. А где-то в Петропавловской крепости отбывал срок Иван Иванов — человек, который убил мать, чтобы спасти себя. И который каждый день молился о прощении.

— Вальтер не подвел, — прошептал Воронов.

— Что? — не поняла Лиза.

— Так, — он улыбнулся. — Старая привычка.

Он обнял её, поцеловал. И вспомнил, как тогда, в 1865 году, у него еще не было «вальтера». Был только казенный револьвер, который он ненавидел. И было желание найти правду. И он нашел.

С тех пор прошло много лет. Много дел. Много убийц. Много жертв. Но то, первое дело, он помнил лучше всех. Потому что оно научило его главному: преступник — не зверь. Он — человек. Со своей болью, со своей историей, со своей правдой. И чтобы его поймать, нужно понять его. А чтобы понять — нужно слушать. Смотреть. И верить.

— Вальтер не подводит, — повторил он уже тише, почти неслышно.

Но это была уже не про оружие. Это было про правду. Которая не подводит никогда.

Второе воспоминание сыщика.

Три дела, которые сделали его легендой.

Ночь перед бурей.

*Сентябрь 1881 года. Петербург. Гороховая улица.*

Воронов не спал. Он сидел в своем кабинете, перед ним на столе лежали старые папки — пожелтевшие, с выцветшими чернилами, с запахом пыли и времени. Он перебирал их уже третий час, но не мог остановиться. Слишком много воспоминаний нахлынуло.

За окном шумел ветер, гнал по мостовой первые желтые листья. Где-то вдалеке слышался звон колоколов — к вечерней службе. Амалия Карловна уже легла спать, Лиза возилась в мастерской с новым заказом. В доме было тихо, только часы тикали на стене, отсчитывая минуты.

Воронов взял верхнюю папку — самую старую, с надписью «Дело № 47/1867. Банда "Червонных валетов"». Открыл, пробежал глазами первые строки. И воспоминания нахлынули — яркие, живые, почти болезненные.

Он закрыл глаза, откинулся на спинку кресла. И перенесся на двадцать лет назад.

Начало. 1867 год.

Это было лето 1867 года. Воронову исполнилось двадцать пять. Он уже получил первый чин — коллежского секретаря, — но по-прежнему служил в Казанской части, на самой грязной и опасной работе. Его повысили до старшего помощника пристава, дали в подчинение двух городовых и обещали «рассмотреть вопрос о переводе в сыскную полицию».

В тот год Петербург лихорадило. После покушения Каракозова на Александра II в 1866 году полиция закрутила гайки, но преступность не убывала — наоборот, стала более организованной. Появились банды, которые грабили не случайных прохожих, а купцов, банкиров, ювелиров. Они действовали дерзко, нагло, с выдумкой.

Одной из таких банд была группа, которую в народе прозвали «Червонные валеты». Название пошло от игральных карт — валет червонной масти считался символом удачи и обмана. Банда специализировалась на карточных шулерах и подпольных игорных домах, но со временем перешла к более серьезным преступлениям — ограблениям, убийствам, поджогам.

Их главарем был человек по кличке «Барон». Никто не знал его настоящего имени — он представлялся то отставным гусаром, то польским графом, то английским лордом. Он был умен, хитер, жесток. И неуловим.

Дело о «Червонных валетах» попало к Воронову случайно — предыдущий следователь, который вел его, слег с нервным расстройством. Говорили, что «Барон» прислал ему письмо с угрозами, после чего тот не выходил на службу три недели, а потом уволился.

— Воронов, — сказал пристав, вызывая его в кабинет. — Бери дело. Оно твое.

— Почему я? — спросил Воронов.

— Потому что больше некому, — пристав развел руками. — Остальные боятся. А ты — нет.

— Боюсь, — сказал Воронов. — Но делаю.

— Вот и делай.

Воронов взял папку, вышел. В коридоре он открыл ее, пробежал глазами. Дело было объемным — показания свидетелей, протоколы осмотров, рапорты городовых. Но ни одной зацепки. «Барон» был призраком.

— Ты знаешь, кто тебя ждет? — спросил его старый следователь, который курил у окна. — Барон — это смерть. Он убил троих следователей до тебя.

— Я не боюсь смерти, — сказал Воронов.

— Зря, — старик покачал головой. — Тот, кто не боится смерти, — либо дурак, либо мертвец.

Воронов не ответил. Он ушел в свой кабинет, заперся и начал читать.

Воронов просидел над бумагами три дня. Он выписал все известные преступления банды, проанализировал почерк, место, время. И нашел закономерность.

Банда действовала по одной схеме: сначала шулеры заманивали жертву в игорный дом, обыгрывали до нитки, потом предлагали сыграть на крупную сумму. Когда жертва проигрывала всё, ее выводили на улицу и грабили. Иногда — убивали.

Но были и другие преступления — ограбления банков, ювелирных магазинов, нападения на кареты с деньгами. Там схема была иной: налетчики действовали быстро, жестко, без свидетелей.

— Две банды? — спросил он вслух. — Или одна, но с разными исполнителями?

Он снова перечитал показания свидетелей. Один из них — купец, которого обчистили в игорном доме, — упомянул, что шулер, который его обыгрывал, был левшой. Другой свидетель — банковский кассир, выживший после ограбления, — сказал, что налетчик, который стрелял в него, держал револьвер в левой руке.

Левши. В обоих случаях — левши.

Воронов встал, подошел к карте. Отметил места преступлений. Все они были расположены в радиусе двух верст от Сенной площади — самого криминального района Петербурга.

Значит, банда базируется где-то на Сенной. Или рядом.

Он надел шинель, взял револьвер — свой первый «вальтер», который он купил на сэкономленные деньги, — и вышел на улицу.

— Вальтер не подведет, — прошептал он, сунув оружие в карман.

Воронов решил действовать не как полицейский, а как частное лицо. Он сменил сюртук на поношенный пиджак, надел дешевую фуражку, подбрил усы. Сделал себя похожим на провинциального купчика, приехавшего в Петербург за счастьем.

Он начал ходить по игорным домам — мелким, грязным, пропахшим табаком и дешевым вином. Играл по маленькой, проигрывал, делал вид, что пьян. Слушал. Присматривался.

На третью неделю ему повезло. В одном из трактиров на Сенной к нему подсел человек — прилично одетый, с холеными руками, с цепочкой от часов на жилете.

— Играете? — спросил он.

— Играю, — ответил Воронов. — Только не везет.

— Не везет — потому что играете с шулерами, — человек усмехнулся. — А вы приходите к нам. У нас игра честная.

— Где?