Владимир Кожедеев – Крест и венец. Книга 3 (страница 3)

Мотив — не грабеж (серебро осталось в руке, медь не тронута).

Убийство — месть? Или исполнение чужой воли?

Он смотрел на эти пункты и чувствовал, что чего-то не хватает. Какой-то детали, которая свяжет всё воедино.

Он вспомнил рассказ дворника: «Платила исправно». Откуда у старухи деньги? Она не работала, не торговала, не просила милостыню. Жила в подвале, ела хлеб с водой. Но платила исправно. Значит, у нее был источник дохода.

Воронов снова пошел на Сенную. Нашел дворника.

— Скажи, — спросил он. — Откуда у старухи деньги? Кто платил за квартиру?

— Не знаю, ваше благородие, — дворник развел руками. — Она сама приносила. В начале месяца. Всегда аккуратно.

— А откуда у нее деньги?

— Говорила, сын помогает. Сын в Москве живет, работает.

— Сын? — Воронов насторожился. — Как зовут?

— Не знаю, ваше благородие. Она не говорила.

— А где он работает?

— Тоже не знаю.

Воронов записал. Сын. В Москве. Помогает матери.

— Адрес сына?

— Не знаю.

— А кто-нибудь знает?

— Никто, — дворник покачал головой. — Она ни с кем не общалась.

Воронов вздохнул. Нить обрывалась.

Он вернулся в участок, сел за стол. Достал папиросу, закурил. Дым плыл к потолку, растворялся в желтом свете керосиновой лампы.

— Сын, — прошептал он. — Сын в Москве.

Он взял лист бумаги, начал писать запрос в Московское охранное отделение. Может быть, там знают что-то о старухином сыне.

Ответ пришел через неделю.

*«В Московское охранное отделение. На Ваш запрос сообщаем: сын Марфы Ивановой, уроженки Петербурга, — Иван Иванов, 1845 г.р., рабочий Путиловского завода в Москве. Адрес: Замоскворечье, Пятницкая улица, дом 15. Привлекался к ответственности за мелкие кражи. В настоящее время находится под надзором полиции. Сведений о его местонахождении в последние дни не имеется».*

Воронов перечитал дважды. Иван Иванов. Рабочий. Судим за кражи. Скрывается.

Он встал, подошел к карте, висевшей на стене. Москва — далеко. Ехать туда не было ни времени, ни денег. Но можно запросить задержание по телеграфу.

Он написал телеграмму: «Москва, охранное отделение. Задержите Ивана Иванова, 1845 г.р., подозревается в убийстве матери. Петербург, Воронов».

Телеграфист застучал ключом. Воронов стоял, смотрел на его руки, и чувствовал, как время тает.

Ответ пришел через два дня.

*«Иван Иванов задержан. Дает признательные показания. Прибудет в Петербург под конвоем. Московское охранное отделение».*

Воронов выдохнул. Нить привела к цели.

Ивана Иванова доставили в Петербург через три дня. Это был молодой мужчина — лет двадцати, с бледным лицом и глазами, которые смотрели в пол. Он не сопротивлялся, не кричал, не плакал. Только молчал.

Воронов допрашивал его в маленькой комнате при участке — стол, два стула, окно с решеткой. Иванов сидел напротив, сжав руки в замок.

— Иван, — сказал Воронов. — Зачем ты убил мать?

— Она виновата, — тихо сказал Иванов. — Она продала меня.

— Как продала?

— В детстве. Отдала в работники к купцу. Я работал с утра до ночи, ел отбросы, спал на полу. А она брала деньги. И не приходила.

— Ты убежал?

— Убежал, — Иванов поднял глаза. — В Москву. Работал на заводе. Женился. Но она... она приходила. Просила денег. Грозилась сказать хозяину, что я вор. Я давал. Но она приходила снова. И снова. И снова.

— В тот день? — спросил Воронов.

— В тот день она пришла, — Иванов заплакал. — Сказала, если не дам сто рублей — напишет донос. У меня дети, жена. Меня посадят. Я просил, умолял. Она смеялась. Тогда я... я не помню. Я ударил ножом. Один раз. Потом еще. Потом побежал.

— Ты взял деньги?

— Нет, — Иванов покачал головой. — Я не хотел её денег. Я хотел, чтобы она оставила меня в покое.

— Почему ты оставил серебро в её руке?

— Она зажала его, когда упала, — Иванов вытер слезы. — Я не стал забирать. Это её. Пусть будет с ней.

Воронов смотрел на него — на его слезы, на его дрожащие руки, на его глаза, полные боли. И чувствовал жалость. Не к убийце — к человеку, который не нашел другого выхода.

— Ты знал, что она ждала тебя? — спросил он.

— Знал, — Иванов кивнул. — Она говорила: «Я знаю, что ты придешь. Я готова». Я думал, она шутит.

— Не шутила, — сказал Воронов. — Она знала, что ты убьешь её. И не убежала. Не спряталась. Она хотела этого.

— Почему? — Иванов поднял глаза.

— Потому что она любила тебя, — сказал Воронов. — По-своему. И знала, что не может остановиться. Что будет приходить снова и снова. Что сломает твою жизнь. И выбрала смерть.

Иванов заплакал. Громко, навзрыд, как ребенок. Воронов не останавливал его. Он сидел и слушал, и чувствовал, как что-то сжимается в груди.

— Прости, — прошептал Иванов. — Прости меня, мама.

Воронов встал, вышел из комнаты. Прислонился к стене, закрыл глаза.

— Что с ним? — спросил подошедший городовой.

— Всё, — сказал Воронов. — Он признался. Уведите.

Суд был коротким. Иванов не отпирался, не нанимал адвоката. Рассказал всё, как было. Судьи выслушали, посовещались. Приговор — десять лет каторги.

Воронов сидел в зале, смотрел на Иванова. Тот стоял у скамьи подсудимых, бледный, осунувшийся, но спокойный. Он знал, что его ждет. И не боялся.

— Вы можете сказать последнее слово? — спросил судья.

— Я убил, — сказал Иванов. — Я виноват. Но я не хотел. Я люблю её. И буду помнить всегда.

Его увели. Воронов вышел из зала, закурил. Небо было серым, низким, обещало дождь.

— Иван Петрович, — окликнул его Масленников — тогда еще молодой городовой, который только начал служить. — Вы нашли убийцу. Поздравляю.

— Не с чем, — сказал Воронов. — Я не нашел убийцу. Я нашел человека, который убил от отчаяния.

— Какая разница? — удивился Масленников.

— Разница есть, — Воронов покачал головой. — Но вы поймете это позже.