Владимир Кожедеев – Крест и венец. Книга 3 (страница 2)

— Ничто не врет, — сказал Воронов. — Если уметь смотреть.

Он помолчал, потом добавил:

— И сейчас — не соврет. Найдем. Обязательно найдем.

Воспоминания снова нахлынули о первом удачном деле. Он закрыл глаза и начал вспоминать.

Воронову было двадцать три года. Он служил младшим помощником пристава в Казанской части — самом беспокойном районе Петербурга, где перемежались доходные дома с ночлежками, дорогие рестораны с трактирами, а по ночам было опасно выходить даже с револьвером.

Он жил тогда в маленькой комнатушке при участке — койка, стол, стул, умывальник. Жалованье было мизерным, но он не жаловался. Он учился. Учился смотреть, слушать, запоминать. Учился отличать правду от лжи, а искренность от притворства.

В ту ночь он уже лег спать, когда в дверь постучали. Три коротких, один длинный — условный стук дежурного городового.

— Ваше благородие! — голос был взволнованным. — Убийство! На Сенной! Старуху зарезали!

Воронов вскочил, натянул сапоги, накинул сюртук. Револьвер у него тогда еще не было — только казенный револьвер, тяжелый, неудобный, который он ненавидел. Но оружие есть оружие.

— Кто убил? — спросил он, выходя в коридор.

— Не знаем, ваше благородие. Дворник нашел. В подвале. Вся в крови.

— Идем, — сказал Воронов, застегивая кобуру.

Сенная площадь в ту ночь была пустынной. Фонари горели через один, бросая желтые пятна на мокрый булыжник. Ночные извозчики дремали на козлах, редкие прохожие жались к стенам домов. В воздухе пахло дешевым табаком, мочой и страхом.

Дом, где случилось убийство, стоял в глубине двора — старый, трехэтажный, с облупившейся штукатуркой и выбитыми стеклами в подвальных окнах. Такие дома называли «доходными» только из вежливости — здесь жили воры, проститутки, босяки, нищие. Те, кого не пускали в парадные.

Дворник — пожилой мужик с седой бородой и красным носом — стоял у подъезда, крестился и бормотал что-то невнятное. Увидев Воронова, он бросился к нему:

— Ваше благородие! Там! В подвале! Я утром пошел дрова рубить, а она... она...

— Веди, — сказал Воронов.

Дворник провел его в подвал. Лестница была крутой, скользкой, пахло сыростью и мышами. Внизу горела одна керосиновая лампа, отбрасывая длинные тени на каменные стены.

Тело лежало у стены, на куче тряпья. Старуха — лет семидесяти, в рваном платье, с седыми растрепанными волосами. Горло перерезано — от уха до уха, так, что голова держалась на одном позвонке. Крови было много — лужа уже застыла, почернела.

Воронов наклонился, осмотрел рану. Нож — острый, узкий, возможно, кухонный. Удар нанесен сзади — старуха не видела убийцу. Левая рука сжата в кулак — в ней что-то зажато. Воронов осторожно разжал пальцы. Горсть серебра — пятаки, гривенники, двугривенные. Медных не было — только серебро.

— Грабеж? — спросил подошедший городовой.

— Похоже, — Воронов выпрямился. — Но странно. Грабители обычно забирают всё. А здесь — только серебро. Медь осталась.

— Может, торопился?

— Может, — Воронов покачал головой. — Но я так не думаю.

Он осмотрел комнату. Подвал был маленьким — метров десять, не больше. Стол, стул, койка, сундук. На столе — кружка, миска, краюха хлеба. В сундуке — тряпье, больше ничего. Ни документов, ни денег, ни ценностей.

— Кто она? — спросил Воронов у дворника.

— Не знаю, ваше благородие, — дворник развел руками. — Жила здесь третий год. Платила исправно. Тихая была, ни с кем не общалась. Звали, кажись, Марфа Ивановна. А кто — не знаю.

— Соседи?

— Соседей нет, — дворник покачал головой. — В подвале она одна жила. Остальные комнаты пустуют — сыро, холодно, никто не хочет.

— А кто бывает в доме? Жильцы?

— Всякие, ваше благородие. Рабочие, мещане, мастеровые. Есть и подозрительные — но я не лезу. Мое дело — двор мести.

Воронов вздохнул. Дело было темным — ни свидетелей, ни улик, ни мотивов. Только старуха с перерезанным горлом и горсть серебра в руке.

— Увезите тело в морг, — сказал он городовым. — Завтра утром начнем опрос.

Он вышел на улицу, закурил. Ночь была холодной, ветреной. Где-то вдали лаяла собака, и этот лай казался Воронову предвестником чего-то нехорошего.

Он не знал тогда, что это дело станет для него первым настоящим испытанием. И что именно оно сделает его сыщиком.

Он обошел всех жильцов дома — их было около тридцати человек. Рабочие с соседних фабрик, мелкие торговцы, прислуга, несколько подозрительных личностей, которые не могли объяснить, чем занимаются. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Старуха жила тихо, никому не мешала. К ней никто не приходил. Она никуда не ходила.

— Может, она кого-то боялась? — спросил Воронов у торговки, которая жила этажом выше.

— Боялась, — кивнула торговка. — Я с ней разговаривала один раз. Она сказала: «За мной придут. Я знаю. Но я готова».

— Кто должен прийти?

— Не сказала, — торговка вздохнула. — Только перекрестилась и заплакала.

Воронов записал. Старуха знала, что ее убьют. Знала и не ушла, не спряталась. Значит, у нее была причина остаться.

Он вернулся в участок, сел за стол. Перед ним лежали бумаги — пустые, чистые, неисписанные. Он не знал, что писать. Не знал, с чего начать.

— Воронов! — окликнул его пристав. — Ну что? Нашел убийцу?

— Нет еще, ваше благородие, — ответил Воронов.

— А чего же ты тогда сидишь? Иди, ищи! У меня через три дня отчет в управу!

Воронов встал, взял фуражку, вышел.

Он пошел на Сенную — туда, где была старухина комната. Осмотрел еще раз — тщательно, медленно, как учил его старый следователь, у которого он стажировался.

*«Место преступления врет меньше, чем свидетели», — говорил тот. — «Смотри, нюхай, слушай. Труп расскажет тебе всё. Если ты умеешь слышать».*

Воронов смотрел, нюхал, слушал.

Пол был земляной, утоптанный. На нем — следы. Много следов — старухины, мелкие, частые. И один чужой — большой, глубокий, с отпечатком подковки на каблуке. Такие подковки ставили на сапоги рабочие — чтобы не скользили.

Значит, убийца — рабочий. Или тот, кто носит рабочую обувь.

Воронов достал лист бумаги, сделал набросок следа. Потом осмотрел стол. На столе — кружка, миска, краюха хлеба. Хлеб нарезан — неровно, торопливо. Не старуха резала — у нее руки дрожали бы, она резала бы аккуратно. Кто-то другой. Кто-то, кто был здесь после ее смерти.

Воронов поднес хлеб к носу. Пахло луком. И еще чем-то — дешевым табаком, махоркой. Значит, убийца курил. Или тот, кто был здесь после убийства, курил.

Он осмотрел сундук. Тряпье — старые юбки, платки, кофты. На дне — маленькая икона, Никола Угодник. И письмо.

Письмо было написано карандашом, на вырванном из тетради листке, неровным, дрожащим почерком.

*«Марфа, прости меня. Я не хотел. Но так надо. Ты знаешь, за что. Ты знаешь, кто. Не ищи меня. Я сам приду. Прощай».*

Без подписи. Без даты.

Воронов спрятал письмо в карман. Вышел на улицу, закурил.

— Кто ты? — спросил он у ветра. — И за что ты убил?

Ветер не ответил. Только гнал по Сенной пыль и мусор.

Воронов вернулся в участок, сел за стол. Достал письмо, перечитал. Почерк был неграмотным — с ошибками, с пропущенными буквами. Писал человек малограмотный. Рабочий. Или крестьянин.

«Ты знаешь, за что. Ты знаешь, кто». Значит, старуха знала убийцу. Знала, за что ее убьют. И знала, кто придет.

Воронов взял чистый лист, написал:

Убийца — рабочий (обувь, махорка, неграмотный почерк).

Старуха знала его (письмо, разговор с торговкой).