Владимир Кожедеев – Крест и венец. Книга 3 (страница 1)

Владимир Кожедеев

Крест и венец. Книга 3

Пролог

Пролог. Тишина перед бурей

Сентябрь 1881 года. Петербург.

Лето прошло. Петербург, измученный жарой и духотой, с облегчением вздохнул холодным дыханием осени. Нева еще не замерзла, но по утрам на воде уже появлялась тонкая ледяная корка, и ветер с Финского залива задувал в воротники, напоминая о том, что зима не за горами.

Воронов сидел в своем кабинете на Гороховой, пил чай и смотрел на улицу. За окном шуршали первые желтые листья, дворник сгребал их в кучи, где-то вдалеке слышался звон колоколов — отпевали кого-то из знатных. Жизнь шла своим чередом. Медленно, тяжело, неумолимо.

Прошло полгода со событий, описанных во второй книге. Крестовского казнили в апреле. Штакельберг получил двадцать лет каторги. Аркадьев — десять. Их сообщники — от пяти лет до пожизненной ссылки. Британская разведка, наученная горьким опытом, временно свернула активность в Петербурге — но Воронов знал, что это ненадолго. «Большая игра» продолжалась. Она никогда не кончалась.

Лиза ждала ребенка. Живот уже округлился, она стала медлительной, задумчивой, часто сидела у окна с альбомом и рисовала — не заказные портреты, а что-то свое, детское, светлое. Амалия Карловна суетилась вокруг, поила её молоком, кормила пирожками, запрещала работать «в таком положении». Ветлицкий заходил по вечерам, приносил какие-то микстуры — «для укрепления здоровья будущей матери». Масленников, который за эти полгода стал почти членом семьи, по субботам играл с Лизой в шахматы и неизменно проигрывал.

Воронов смотрел на всё это и чувствовал, как в груди разливается тепло — то самое, которое он так долго искал и наконец нашел. Дом. Семья. Покой.

Но он знал — покой обманчив. В Петербурге всегда кто-то что-то замышлял. И рано или поздно его снова позовут. И он пойдет. Потому что это его работа. Его долг. Его жизнь.

— Иван, — Лиза вошла в кабинет, держась за поясницу. — Ты опять не спишь?

— Сплю, — он улыбнулся. — Просто думаю.

— О чем?

— О том, как хорошо, что ты есть. И что скоро нас станет больше.

Она подошла, села к нему на колени — тяжелая, теплая, родная. Он обнял её, прижался щекой к её животу.

— Ты слышишь? — спросила она.

— Нет еще, — он покачал головой. — Но я знаю — он там. Наш сын.

— Или дочь, — поправила Лиза.

— Или дочь, — согласился он. — Главное — здоровый.

Она поцеловала его в макушку, и они сидели так, в тишине, слушая, как за окном шуршат листья, как тикают часы в мастерской, как Амалия Карловна гремит кастрюлями на кухне.

— Иван, — сказала Лиза. — Ты боишься?

— Чего? — спросил он.

— Что придется снова уйти. Что оставишь нас одних.

— Боюсь, — признался он. — Но я всегда возвращаюсь. Ты знаешь.

— Знаю, — она вздохнула. — Поэтому я не боюсь. Я просто... буду ждать.

— Я знаю, — он поцеловал её. — Ты всегда ждешь.

В дверь позвонили. Три коротких, один длинный — Масленников.

Воронов вздохнул, помог Лизе встать, пошел открывать.

— Иван Петрович! — Масленников влетел в прихожую, красный, запыхавшийся. — Беда! В Зимнем дворце опять...

— Что? — Воронов нахмурился.

— Письмо! Анонимное! Угрожают взорвать дворец через три дня! И подпись — «Народная расправа»!

Воронов взял письмо, пробежал глазами. Та же бумага, что и в прошлый раз? Нет, другая. Дешевая, простой. Почерк — каракули, не каллиграфия. Не Крестовский. Не Горев. Кто-то новый.

— Масленников, — сказал он. — Срочно в управу. Начинаем проверку. Все входы, все выходы, всех служащих. И Ветлицкому передайте — пусть проверит бумагу на состав.

— Слушаюсь! — Масленников выбежал.

Воронов закрыл дверь, прислонился к ней спиной.

— Иван? — Лиза стояла в дверях кабинета, встревоженная. — Что случилось?

— Новое дело, — сказал он. — Опять угрожают.

— Ты должен идти?

— Должен, — он подошел, обнял её. — Но я вернусь. Обещаю.

— Знаю, — она улыбнулась. — Ты всегда возвращаешься.

Он надел шинель, проверил «вальтер» в кармане, поцеловал Лизу и вышел.

За окном падали желтые листья, и Петербург — огромный, холодный, опасный — ждал новых потрясений.

Глава 1.

Воронов шел по Гороховой быстрым шагом, не замечая осенней прохлады. В голове роились мысли — о письме, об угрозах, о том, кто мог стоять за ними. «Народная расправа» — новое название. Не слышал такого раньше. Может быть, вывеска для отвода глаз. Может быть, действительно новая организация.

Он свернул на Малую Морскую, подошел к зданию сыскной части. Здесь всё было по-прежнему — облупившаяся краска на дверях, запах махорки и щей, вечно сонный дежурный городовой. Но Воронову казалось, что он вернулся в прошлое — в то время, когда он был еще холост, когда его ждала пустая квартира на Гороховой, когда единственным другом был револьвер под подушкой.

Он поднялся по лестнице, прошел в кабинет. Масленников уже сидел за столом, листая какие-то бумаги. Ветлицкий стоял у окна, курил — что с ним случалось редко.

— Иван Петрович, — сказал Масленников, поднимаясь. — Я уже распорядился. Городовые проверяют всех, кто входит во дворец. Документы, пропуска, личные вещи.

— Хорошо, — Воронов сел за свой стол, взял письмо, снова прочитал. — А что с бумагой, Ветлицкий?

— Дешевая, — ответил тот, не оборачиваясь. — Продается в любом писчебумажном магазине. Чернила — тоже простые, недорогие. Никаких зацепок.

— Значит, убийца — не профессионал, — заметил Воронов. — Профессионал не стал бы использовать дешевую бумагу. Он хотел бы оставить след. Или запутать.

— Или он беден, — сказал Масленников.

— Или он беден, — согласился Воронов. — Но бедные не угрожают Зимнему дворцу. У них нет доступа.

— А если он из служащих? — спросил Ветлицкий.

— Возможно, — Воронов задумался. — Проверьте всех, кто работает во дворце. Прислугу, охрану, поваров, дворников. Особенно тех, у кого есть доступ в подвалы и чердаки.

— Это сотни людей, — сказал Масленников.

— Значит, будем проверять сотни, — Воронов встал. — У нас есть три дня.

Он подошел к окну, посмотрел на улицу. Воспоминания нахлынули — неожиданно, ярко. Он вспомнил свое первое дело, когда он был еще младшим помощником пристава. Тогда он тоже бегал по городу, проверял, искал, допрашивал. И нашел. Нашел убийцу — мелкого воришку, который зарезал старуху ради горсти серебра.

Потом были другие дела. Банда «Червонных валетов», Волжский душитель, поджог Екатерингофской мануфактуры. Каждое — со своей болью, со своей кровью, со своей правдой. И в каждом — его револьвер, который никогда не подводил.

— Иван Петрович, — голос Масленникова вернул его в реальность. — Вы помните дело о «Золотых конях»?

— Помню, — Воронов усмехнулся. — 1875 год. Кража из Эрмитажа. Тогда я впервые обогнал Строганова.

— А дело о «Волжском душителе»?

— 1870 год. Я нашел его по узлу, — Воронов покачал головой. — Рыбацкий узел. Такие только матросы вяжут.

— А дело о поджоге мануфактуры?

— 1873 год, — Воронов посмотрел на Ветлицкого. — Ты помог. Твой анализ пепла.

— Помню, — Ветлицкий кивнул. — Тот конторщик, который поджег фабрику ради страховки. Он думал, что никто не узнает. Но пепел — он не врет.