Владимир Кожедеев – Имперский туман (страница 5)

Арсений улыбнулся. В этом и заключался дар Льва — он видел людей через их желудки.

— Идём в «Медведя», — сказал он, вставая.

— Только дай мне одеться по-человечески, — ответил Лев, кивая на свой шлафрок. — И, Арсений, имей в виду: Бобрищев будет окружён людьми. Мы не можем просто подойти и задать вопросы. Это было бы слишком грубо.

— А что мы можем?

Лев хитро прищурился.

— Мы можем устроить спектакль.

Ресторан «Медведь» на Большой Морской в этот час был полон. Пахло жареным мясом, дорогими духами и табаком. В глубине зала, за отдельным столиком под пальмой, восседал Кузьма Терентьевич в окружении трёх солидных мужчин в сюртуках. Они оживлённо обсуждали какие-то подряды, но Арсений заметил, что глаза Бобрищева беспокойно бегали, он что-то высматривал.

Лев и Арсений заняли столик в углу, откуда открывался хороший обзор, но сами они были скрыты пальмой. Лев заказал жаркое с картофелем и графин хереса, а затем, достав из кармана маленькое перо и флакончик с чернилами, принялся что-то писать на салфетке.

— Что ты делаешь? — спросил Арсений.

— Ты же помнишь, что Бобрищев боится только одного — когда его махинации становятся достоянием гласности. Я сейчас напишу записку от имени одного из его подрядчиков, якобы с предложением обсудить дела. Мой почерк очень похож на подчерк этого господина, который сидит с ним рядом. Я вчера видел его счета в трактире — случайно, конечно.

Лев быстро набросал несколько строк, сложил салфетку и, подозвав официанта, велел передать «тому господину за пальмой».

Через минуту официант подошёл к столу Бобрищева и передал салфетку. Кузьма прочитал, нахмурился, затем посмотрел на своего соседа справа. Тот изумлённо развёл руками. Бобрищев что-то резко спросил, сосед отрицательно покачал головой. Возникло замешательство.

— Сейчас он выйдет проветриться, — прошептал Лев. — Это его привычка — он не выносит, когда ему задают вопросы без подготовки. Он пойдёт в курительную комнату.

И действительно — Бобрищев резко встал, бросил салфетку на стол и направился к боковой двери.

Арсений и Лев незаметно поднялись и последовали за ним.

Курительная комната «Медведя» оказалась маленькой, душной, с красными плюшевыми креслами и сизым табачным дымом, висевшим под потолком, как предгрозовое облако. Бобрищев стоял у окна, набивая трубку, когда дверь открылась и вошли двое.

Он обернулся и застыл. В его глазах мелькнула смесь удивления и раздражения.

— Вы?! — прошипел он. — Вы что, преследуете меня, Нечаев?!

— Мы пришли поговорить, Кузьма Терентьевич, — мягко сказал Лев, закрывая за собой дверь. — По-свойски. Без этой вашей высокомерной мишуры. Помните, как в гимназии? Вы тогда тоже прятались за пальмой, когда поймали мой бутерброд.

Бобрищев зло усмехнулся.

— Не хотите ли выпить? — спросил он, пытаясь взять инициативу в свои руки. — За старые обиды?

— Мы пришли не пить, — холодно сказал Арсений. — Мы пришли узнать правду о шкатулке. Вы сказали мне имя мастера Фролова. Я навёл справки. Фролов умер пять лет назад от чахотки. И за всю свою жизнь он никогда не делал малахитовых шкатулок. Он делал только деревянные табакерки.

На лице Бобрищева дрогнула маска. Это длилось всего одно мгновение, но Арсений, привыкший видеть человеческие лица как раскрытые книги, успел заметить.

— Я ошибся, — сказал Кузьма, пожимая плечами. — С кем не бывает?

— С вами, Кузьма, — вмешался Лев, — такое бывает редко. Вы всегда всё продумываете. Значит, вы специально дали мне ложный след, чтобы я увяз в бесполезных поисках. Но я не увяз. Вместо этого я нашёл вот что.

Лев достал из кармана небольшую фотографию. Это была та самая шкатулка, снятая в кабинете графа, но с другого ракурса — снизу. На дне шкатулки был едва заметный клейм.

— Это клеймо петербургской мастерской господина Фрейберга, — сказал Лев. — Он работает на Невском и делает дорогие безделушки. Я зашёл к нему утром, пока вы завтракали. Он узнал свою работу. И он сказал, что шкатулку у него заказали... вы, Кузьма Терентьевич. Лично, под чужим именем. Он поклялся, что это ваши люди платили.

Бобрищев побледнел. Его трубка выпала из рук и с глухим стуком ударилась о ковёр.

— Это клевета, — выдавил он, но голос его дрожал.

— А фотография? — спросил Арсений. — Вы хотите сказать, что я её подделал? Кстати, о подделках. — Он подошёл ближе и почти прошептал: — Я нашёл того человека, который сбывал бриллианты графа Урусова. Он мой старый знакомый, мелкий скупщик с Лиговки. Он сказал, что бриллианты ему передал лично ваш доверенный слуга, Пётр. И он готов под присягой это подтвердить.

В курительной комнате повисла тишина, которую нарушал только стук дождя за окном и хриплое дыхание Бобрищева.

— Вы... — начал он, поднимая на Арсения взгляд, полный бешенства и страха. — Вы не оставите меня в покое, да?

— Оставлю, — ответил Арсений. — Если вы скажете мне правду. Зачем вам это всё? Шкатулка, паук, легенда о проклятии — зачем топить графа и подставлять меня?

Бобрищев долго молчал. Затем, неожиданно, его лицо расслабилось — и он рассмеялся. Тихо, почти нежно.

— Ах, Нечаев, — сказал он, качая головой. — Вы ищете простой злой умысел, где есть только политика. Я действую не по своей воле. Мной управляют. Есть люди, которые хотят расшатать империю. И шкатулка — лишь инструмент. Я всего лишь пешка. Но вы меня не поймаете, потому что у меня есть алиби. И мой алиби — вот оно.

Он открыл портсигар и показал Арсению маленький серебряный ключик.

— Сегодня вечером, в девять, у Казанского собора. Там будет передача. Если вы хотите знать, кто настоящий заказчик — приходите. Но предупреждаю: вы попадёте в мир, где даже ваш нюх вас подведёт.

И, не дожидаясь ответа, он быстро вышел, оставив после себя запах табака и недосказанности.

На обратном пути к Васильевскому острову туман снова начал сгущаться. Арсений шёл молча, переваривая услышанное. Лев, напротив, был возбуждён и непрерывно жевал купленный с лотка калач.

— Это ловушка, — сказал наконец Арсений. — Он специально заманивает меня к собору, чтобы разделаться со мной. Или, что ещё хуже, подставить снова.

— А может, и нет, — философски заметил Лев, жуя. — Может, он действительно боится настоящих заказчиков больше, чем нас. Может, он хочет, чтобы мы перехватили передачу, и тогда все стрелки пойдут на других. В любом случае, — он похлопал друга по плечу, — у нас есть до вечера. Надо подготовиться. Я возьму у мадам Шмидт её старый саквояж, там есть место для сменной одежды. Мы переоденемся. Кстати, ты умеешь изображать нищего?

— Я умею изображать кого угодно, — усмехнулся Арсений. — Это моя профессия.

Они пошли дальше, и в сером петербургском небе вдруг пробился редкий луч солнца, осветив золотой купол Исаакия. Он был ярким и неожиданным, словно сама судьба говорила им: «Верьте, всё будет хорошо».

Но где-то внутри Арсений чувствовал — впереди самое страшное. И это не был страх перед Бобрищевым. Это был страх перед тем, что он мог узнать правду — слишком большую, чтобы она уместилась в обычной типологии преступных ошибок.

Он посмотрел на Льва, который доедал калач, и улыбнулся.

— Завтра, Левушка, мы будем либо героями, либо покойниками. А сегодня пойдём к Софье. Без её химии нам не обойтись.

— Зачем? — удивился Лев.

— Затем, — ответил Арсений, поправляя пенсне, — что нам понадобится не только ум, но и реактив, который может отличить настоящее золото от подделки. И, боюсь, это будет наш последний козырь.

Глава 6. Химия доказывает, что даже золото может лгать

Лаборатория Софьи Николаевны Долгоруковой встретила их привычным запахом озона, серы и вечной романтики эксперимента. В этот вечер она была особенно хороша — рыжие волосы, собранные в небрежный пучок, на щеке — чернильное пятно, а глаза горели тем особенным огнём, который загорается только у людей, стоящих на пороге великого открытия.

— Вы вовремя, — сказала она, даже не оборачиваясь, когда Арсений и Лев вошли в лабораторию. Она колдовала над пробирками с какой-то зеленоватой жидкостью, которая при соприкосновении с воздухом начинала светиться слабым фосфоресцирующим светом. — Я как раз закончила свой новый состав. Полагаю, он вам пригодится.

— Откуда вы знаете, зачем мы пришли? — удивился Лев, плюхаясь на единственный свободный стул.

— Я знаю всё, что происходит в Петербурге, Лев Семёнович, — усмехнулась Софья, наконец поворачиваясь к ним. — Слухи распространяются быстрее, чем щелочь разъедает медь. Вас отстранили от дел, вас ищет полиция, вы ночью ходили к Бобрищеву, и теперь готовитесь к какой-то авантюре у Казанского собора. Я права?

Арсений и Лев переглянулись.

— Это не ваша война, Софья Николаевна, — начал Арсений. — Вас могут втянуть в опасную историю.

— Моя война, — твёрдо ответила она, подходя к ним и садясь напротив. — Бобрищев пытался уничтожить мою работу. Он хотел оставить меня без оборудования, без проекта, без будущего. Вы спасли меня тогда. Теперь я спасу вас. К тому же, — она хитро прищурилась, — я любопытна. Я никогда не видела настоящего заговора. Только описания в романах. А это гораздо интереснее.

Лев фыркнул от смеха и одобрительно покачал головой.

— Ну, Арсений, признай: эта женщина опаснее любого преступника. Она умеет убеждать лучше меня, а я, между прочим, профессионал.