Владимир Кожедеев – Имперский туман (страница 4)

Она протянула Арсению лист бумаги. Это был приказ — странный, нелепый, написанный рукой графа, но словно в бреду: «Всю наличную казну перевести на счёт господина Бобрищева-Пушкина. Немедленно. Без объяснений».

Арсений замер. Бобрищев. Даже здесь, в этом кошмарном сне, мелькало имя его давнего врага. Он посмотрел на графиню и сказал как можно спокойнее:

— Сударыня, я осмотрю кабинет. И, прошу вас, не паникуйте. Ещё не вечер.

Кабинет графа был обставлен с той вычурной роскошью, которая выдаёт человека, обожающего антиквариат. Тяжёлые гардины из зелёного бархата, старинные карты на стенах, массивный дубовый стол и — в центре, на бархатной подушке, стояла она.

Малахитовая шкатулка.

Арсений подошёл ближе. Шкатулка была прекрасна — изумрудно-зелёный камень переливался в свете камина, жилками уходя вглубь, словно в нём застыла сама природа. Крышка была приоткрыта, и внутри, на алой бархатной подкладке, лежал паук.

Сделанный из золота, филигранно, до мельчайших деталей, с глазами из крошечных рубинов, он казался живым. Но что-то в нём было не так. Арсений, не прикасаясь, наклонился и заглянул внутрь шкатулки. Его близорукие глаза, привыкшие к деталям, заметили то, что не заметил бы обыватель: на внутренней стенке, чуть заметный, был след от неаккуратного склеивания. Второй слой малахита.

— Фальшивка, — прошептал Арсений. — Верхний слой — настоящий малахит, но под ним — дешёвка. Это подлог. Шкатулка сделана не раньше прошлого года. И паук... — он взял его в руки, нарушая запрет, и поднёс к свету, — паук — немецкая работа. Такие штампуют в Саксонии десятками. Его позолота — краска. Дешёвая краска, которая уже начала стираться с брюшка.

Он опустил паука обратно, и в тот же миг почувствовал, как по его спине пробежал холод. Не от страха, а от понимания: это не мистика. Это спланированная акция. Кто-то намеренно создал эту легенду, чтобы сломать человека. И этот «кто-то» знал, что граф Урусов — человек впечатлительный и суеверный.

Арсений вышел из кабинета и столкнулся лицом к лицу с графиней.

— Я знаю, что делать, — сказал он твёрдо. — Ваш муж не сошёл с ума. Его просто... подтолкнули. Я найду его. Но сначала я должен поговорить с одним человеком.

Он не сказал: «Бобрищев», но это имя повисло в воздухе, как тот самый липкий туман за окном.

В тот же вечер Арсений явился в особняк Кузьмы Терентьевича Бобрищева-Пушкина на Лиговском проспекте. Особняк поражал своей помпезностью — тяжёлая лепнина, мраморные львы у входа, а внутри — запах дорогого табака и высокомерия.

Бобрищев встретил его в гостиной, сидя в кресле у камина. Он был в дорогом шёлковом халате, в руке — бокал с коньяком, и на его лице играла та самая таинственная улыбка, которую Арсений так хорошо помнил с гимназических лет.

— Нечаев! — воскликнул Кузьма с притворной радостью. — Какой сюрприз! Что привело вас в мою скромную обитель? Неужели вы пришли попросить у меня прощения за ту историю с пирожком? Хотя прошло уже двадцать лет, я не злопамятен!

— Бобрищев, — холодно сказал Арсений, — я пришёл не для шуток. Граф Урусов исчез. Его состояние разграблено. И во всём этом, как ни странно, всплывает ваше имя. Будете отрицать?

Кузьма сделал глоток коньяка, и его глаза блеснули в отблесках пламени.

— Ах, Урусов! — протянул он. — Бедный, бедный граф! Я слышал, он в последнее время слишком увлёкся оккультизмом. Впрочем, это судьба всех слабых умов. Но вы, Арсений Платонович, не хотите ли присоединиться ко мне? У меня есть коньяк, есть шахматы... Мы могли бы обсудить наши старые разногласия как цивилизованные люди.

Арсений не сел. Он стоял у камина, глядя на Кузьму в упор.

— Я знаю, что вы причастны. Вопрос только: зачем? Деньги? Или старая месть?

Бобрищев расхохотался — громко, фальшиво, с той особенной интонацией, которая не оставляла сомнений в его виновности.

— Месть? Боже упаси! Я промышленник, Нечаев. Я просто... делаю бизнес. А что касается мистической шкатулки, — он наклонился вперёд и понизил голос до шёпота, — я поклялся вам своей честью, что не имею к ней никакого отношения. Разве вы не верите моей чести?

Арсений посмотрел на него и понял: Кузьма врёт. Но врёт виртуозно. Он намеренно провоцирует его, чтобы выбить из колеи.

— Я не верю ни вашей чести, ни вашим клятвам, — ответил Арсений спокойно. — Но я предлагаю вам сделку. Вы даёте мне информацию о шкатулке — я не мешаю вашим коммерческим делам в течение месяца. Нейтралитет. Честное слово сыщика.

Кузьма задумчиво посмотрел на него, затем медленно кивнул.

— Хорошо. Информация — я помню одного мастера, который делал такие шкатулки. Мастеров зовут Ефим Фролов, он живёт на Песках. Но, — он поднял палец, — это всё, что я знаю. Теперь, Арсений Платонович, будьте любезны, покиньте мой дом. Мне нужно готовиться к завтрашней встрече.

Арсений вышел, чувствуя, что оставляет в особняке нечто большее, чем просто неоконченный разговор. Он оставлял там ловушку.

Наутро мир перевернулся.

Арсений пришёл в свой кабинет в Сыскной полиции и застал там переполох. Начальник отделения, Карл Фёдорович Шульц, стоял у его стола с багровым лицом и тряс какой-то бумагой.

— Что это?! — заорал Шульц, размахивая перед носом Арсения протоколом. — Что вы натворили, Нечаев?!

— Я ничего не натворил, — спокойно ответил Арсений, хотя сердце его забилось быстрее.

— А это?! — Шульц высыпал на стол содержимое своего портфеля — и на дубовую столешницу со звоном выкатились золотые монеты. Империалы. Десятки империалов, с царским вензелем. Именно такие пропали из сейфа министра финансов прошлой ночью.

Арсений побледнел.

— Это не мои, — сказал он. — Это подлог. Меня подставили.

— Подставили?! — закричал Шульц. — Завтра же вы будете отстранены от дел! Дело о шкатулке закрыто! Мистика! Чепуха! Боюсь огласки! Я не хочу видеть ваше лицо в этой канцелярии до тех пор, пока это не прояснится!

Арсений посмотрел на монеты. Они лежали на его столе, сияя тёплым желтым светом, и в каждом отсвете ему мерещилась ухмылка Бобрищева.

«Ну что ж, Кузьма, — подумал он, — ты объявил войну. Только ты забыл, что я — сыщик. Я выведаю твою тайну даже из-под этих монет».

Он взял одну монету, повертел её в руках и заметил мельчайшую царапину, которую могли оставить только плохо отполированные станки подвального цеха. Царапина была... новая. Свежая. Прямо как та краска на брюшке паука.

И в этот момент, сквозь туман, за окном, пробивался редкий, но отчаянно светлый луч петербургского солнца. Он упал на монету, и она вспыхнула, как намёк.

— Нет, Карл Фёдорович, — тихо сказал Арсений, глядя на начальника. — Дело только начинается.

Глава 5. Туман рассеивается, но загадок становится больше

Отстранение от дел оказалось для Арсения не наказанием, а странным подарком судьбы. Шульц, багровый от праведного гнева, собственноручно выставил его за дверь канцелярии, пригрозив, если в течение трёх дней «этот бедлам» не разрешится, он лишит Нечаева не только жалования, но и права носить форменный сюртук.

— Три дня, Нечаев! — кричал Шульц, потрясая кулаком. — Три дня, и я лично сдам вас в участок как соучастника кражи государственных средств! И не смейте больше появляться здесь с вашими дедукциями!

Арсений вышел на улицу и глубоко вдохнул сырой петербургский воздух. Туман к утру чуть рассеялся, открывая серое небо и влажные мостовые, где извозчики уже вовсю перекликались хриплыми голосами. Вместо того чтобы чувствовать себя униженным, он почувствовал необычную лёгкость. Теперь у него были развязаны руки. Никаких протоколов, никаких рапортов, никакого начальственного ока. Только он, его чутьё и, главное, его друзья.

Он направился к Льву Громову.

Лев Семёнович обитал в уютной квартирке на Васильевском острове, в доме, где всегда пахло свежей выпечкой и где хозяйка-старушка, мадам Шмидт, считала его «своим мальчиком» за то, что он регулярно помогал ей снимать с печи противни. Арсений застал друга за утренним чаепитием: на столе дымился самовар, стояла тарелка с бубликами и банка с абрикосовым вареньем, а сам Лев, в шлафроке и с газетой в руках, напоминал сытого и крайне довольного жизнью кота.

— Слышал, слышал! — прогудел Лев, даже не оборачиваясь. — Вся улица гудит, что ты теперь вне закона. Садись, ешь. У тебя вид как у человека, который не завтракал три дня.

— Я не голоден, — начал Арсений, но Лев уже протянул ему бублик с вареньем.

— Ешь, говорю. На голодный желудок ничего не расследуется. Это моя профессиональная аксиома.

Арсений вздохнул, взял бублик и, откусывая, стал рассказывать. Всё: от шкатулки и паука до ночного визита к Бобрищеву и утреннего скандала с монетами.

Лев слушал, неторопливо жуя, и его глаза становились всё более задумчивыми. Когда Арсений закончил, он откинулся на спинку стула и долго молчал, помешивая чай.

— Бобрищев, — наконец произнёс он. — Ну что ж. Наш старый друг Кузьма решил перейти от пирожков к государственной измене. Это даже уважительно. Но у него есть одна слабость, которую мы забыли.

— Какая? — спросил Арсений.

— Он любит хорошую кухню, — усмехнулся Лев. — И при этом не выносит одиночества. Он будет сегодня в «Медведе» — у него там еженедельный обед с подрядчиками. Я это знаю от своего приятеля-трактирщика. Если мы хотим узнать, кто делал шкатулку, нужно застать его врасплох. Но не в кабинете, а на его территории. За едой язык развязывается сам собой.