Владимир Кожедеев – Имперский туман (страница 3)

Софья была стройна, рыжеволоса, с острым носом, вечно испачканными чернилами пальцами и проницательным взглядом, который, казалось, видел вас насквозь, как рентген.

— Не подходите, Платонович, — сказала она, не оборачиваясь, но каким-то чутьём угадав в нём сыщика. — Если вы ищете пропавший цинк, то он в третьем шкафу, а если вы ищете вдохновение, то его здесь нет. Есть только вот это.

Она указала на пробирку, где бурление начало стихать, и с лёгкой, почти ядовитой улыбкой добавила:

— Удивительно, но скорость реакции вольфрама на вольфрамовую кислоту ничуть не уступает скорости, с какой улетучиваются ваши деньги, Платонович. Я наслышана, что вы тратите всё жалование на книги о мелких кражах. Не лучше ли отложить на приличный сюртук?

Арсений, привыкший к тому, что его боятся или побаиваются (как полицейскую ищейку), впервые столкнулся с откровенной насмешкой, которая была лишена злобы. Его удивило, как в одной фразе могут уживаться точность естествоиспытателя и женская лукавость.

— Книги, сударыня, — парировал он, — дешевле, чем опыты с благородными металлами. Но я вижу, что вы тоже любите рисковать. Работа с кислотой в подвале без вытяжки...

— Это не риск, это привычка, — перебила Софья, наконец поворачиваясь к нему, и её зелёные глаза блеснули в свете спиртовки. — Мужчины привыкли, что женщины портят только кашу. А я хочу испортить их стереотипы.

С этого разговора, колкого, как кислотный пар, и началась их странная связь. Арсений стал частым гостем лаборатории: то под видом консультанта по делу о подделке медицинских рецептов, то просто чтобы посмотреть, как Софья превращает одну субстанцию в другую. Она терпеливо объясняла ему химию, а он учил её замечать в людях то, что они скрывают.

— Вы слишком подозрительны, — замечала она. — В каждой пробирке видите отраву, в каждом человеке — преступника.

— А вы слишком наивны, — усмехался он. — Полагаете, что вольфрам вас не подведёт. Но люди — не вольфрам. Они дают самые неожиданные реакции.

Их идиллия длилась недолго. Грозовые тучи сгустились в образе Кузьмы Терентьевича Бобрищева-Пушкина, который к тому времени превратился из гимназического хулигана в солидного промышленника с собственной фабрикой и весьма туманной репутацией. Он носил цилиндр, бриллиантовую булавку и питал к Арсению ту особенную, выверенную ненависть, которая питается годами.

Как только до него дошёл слух, что «эта рыжая выскочка» Долгорукова разработала новый состав для обработки металлов — прорыв, сулящий огромные деньги в военной промышленности, — Кузьма решил действовать.

— Конечно, я куплю её лабораторное оборудование, — объявил он, появляясь в Академии с толпой адвокатов. — Всё, что стоит на столах, все колбы, тигли, вытяжные шкафы. Всё моё. И, разумеется, я не позволю какой-то девице использовать мои приборы для своих опасных опытов.

Бобрищев выписал чек на сумму, которая была ровно на копейку выше баланса Академии, и проект Софьи оказался под угрозой полного закрытия. Без оборудования её исследования становились пустым звуком, а её саму могли уволить за «нецелевое использование казённого имущества».

Арсений и Лев узнали об этом в тот же вечер. Лев сидел в своём любимом кресле с кружкой чая и глубокомысленно жевал пряник.

— Это подлость, — процедил Арсений, расхаживая по комнате. — Он специально нанёс удар туда, где я бессилен как сыщик. Я не могу его арестовать за покупку.

— Но мы можем ему помешать, — спокойно ответил Лев, облизывая пальцы. — Ты сыщик, я душа компании. У нас есть один талант: мы знаем слабости людей. А у Бобрищева есть главная слабость — он патологический жмот, но при этом трус. Он не проверит счета, если они подписаны «высоким покровителем».

И здесь родился план, от которого у самого Арсения зачесались руки — настолько он был дерзок и незаконен.

С помощью Софьи (которая с восторгом перепечатала гербовую бумагу) и Льва (который через своих друзей-приставов разузнал форму подписей), они создали фиктивное письмо от имени некоего министерского курьера. В письме говорилось, что оборудование, которое закупил Бобрищев, принадлежит не Академии, а является «секретным собственным инвентарём» Долгоруковой, переданным ей на хранение лично по распоряжению свыше, и что любой спор о собственности приведёт к расследованию его, Бобрищева, собственных фабричных махинаций.

Подлог был выполнен с филигранной тонкостью. Лев, с его актёрским талантом, нарядился в мундир и лично вручил Кузьме «уведомление», с таким важным видом, словно вручал государственную тайну. У Бобрищева, как и предполагалось, хватило ума испугаться: дёргать «министра» проверкой ему не хотелось.

Уже ночью, в той самой лаборатории, пахнущей озоном и триумфом, они втроём пили разбавленный водой чай из мензурок. Софья, чьи глаза сияли от смеси усталости и восторга, протянула Арсению пробирку с чистой водой:

— За удачный подлог, Платонович. Теперь мы в ответе не только за честь, но и за этот фальшивый документ.

— Это не подлог, — поправил её Арсений с серьёзным лицом, но в уголках его губ дрожала улыбка. — Это, согласно моей типологии, «исправление процессуальной ошибки» со стороны истца. Мы просто привели факты к норме.

Лев крякнул и поднял свою кружку:

— Ну что вы, господа-преступники! Пейте, пока Бобрищев не одумался. За науку! За дружбу! И за то, чтобы вольфрам никогда не улетучивался!

В этот вечер, сквозь запотевшие окна лаборатории, был виден Петербург — туманный, фонарный, но абсолютно родной. В его свете, дрожащем, как пламя спиртовки, они были молоды, бедны, безумно дерзки и счастливы.

А на Лиговском проспекте, в своём особняке, Кузьма Бобрищев рвал в клочья злополучное письмо и клялся, что эти трое ещё поплатятся. Потому что Петербург — город маленький, и каждый счёт здесь когда-нибудь сходится. Пока что счёт был за ними.

Глава 4. Дело о шкатулке, которая обещала безумие

Сентябрь 1882 года выдался в Петербурге на редкость туманным. Не тем привычным, молочным и влажным туманом, который окутывает набережные и заставляет фонари светиться призрачными ореолами, а каким-то особенным — липким, серым, пронизывающим до костей. Казалось, сама Нева выдыхала эту дымку, и она, словно живое существо, заползала в щели окон, под воротники шинелей и, главное, в души обывателей, рождая в них смутную тревогу.

В этот самый туманный вечер, когда Арсений Платонович Нечаев, закончив разбирать очередное мелкое дело о краже серебряных ложек, сидел в своём кабинете и перелистывал свежий номер «Петербургского листка», в дверь постучали. Стук был нервным, дробным — таким стучат только курьеры, приносящие дурные вести.

— Войдите, — сказал Арсений, не поднимая глаз от газеты, где как раз красовалась заметка о «странном деле на Невском».

На пороге стоял мальчишка лет четырнадцати, весь мокрый от тумана, с красными от холода руками. В руках он держал конверт с сургучной печатью, на которой Арсений с первого взгляда узнал герб статс-дамы Урусовой — ту самую сложную вязь из лилий и корон, которую он видел всего однажды, да и то случайно, в архиве полицейского протокола.

— Вам, ваше благородие, — выдохнул мальчишка, протягивая конверт. — От её сиятельства. Срочно. Сказали — дело жизни и смерти.

Арсений поднял бровь. Статс-дама Урусова? Жена графа Урусова, того самого, который слыл среди аристократии чудаком, коллекционером редкостей и человеком, безнадёжно влюблённым в свою жену? Что могло связывать его с полицейским сыском?

Он вскрыл конверт. Записка была короткой, без подписи, но на тонкой гербовой бумаге, пахнущей лавандой:

«Арсений Платонович, умоляю, приезжайте немедленно. Муж мой сошёл с ума. Всё началось с подарка. Говорят, вы понимаете в таких вещах. Спасите его. Я на Мойке, дом 18, квартира 5. Приезжайте один. И, ради Бога, не прикасайтесь к шкатулке».

Арсений дважды перечитал записку, затем аккуратно сложил её и спрятал во внутренний карман сюртука. Он надел пальто, нахлобучил шляпу и, уже выходя, бросил взгляд на камин, где догорали поленья. Казалось, огонь в тот вечер горел как-то неспокойно, меча тени по углам.

Дом на Мойке, 18, был старым, с высокой парадной, где пахло сыростью и вековым благородством. Арсения встретила сама статс-дама Урусова — женщина лет сорока пяти, с лицом, которое когда-то было прекрасным, а теперь искажённым гримасой ужаса. Она была в траурном платье, хотя в доме не было покойников, и руки её мелко дрожали.

— Слава Богу, вы приехали! — воскликнула она, хватая его за рукав. — Проходите в кабинет. Только не смотрите на паука.

— На кого? — переспросил Арсений, хотя уже догадывался.

— На паука! — прошептала она почти истерично. — Сегодня утром мужу доставили подарок. От самого императора! Якобы за его заслуги по попечительству над приютами. Шкатулка малахитовая — красота неописуемая. А внутри — паук. Позолоченный, с рубиновыми глазками. И записка: «Кто возьмёт паука в руки, тот лишится ума и состояния».

Арсений слушал, и в груди его разрасталось нехорошее предчувствие.

— И он взял?

— Взял! — всхлипнула графиня. — Он всегда был любопытным. Подержал паука в руках, посмотрел на свет и сказал: «Забавная безделица». А через час он уже продавал фамильные бриллианты! За бесценок! Какому-то проходимцу с Лиговки! А теперь он исчез. Просто вышел из дома и не вернулся. В кабинете мы нашли только это.