Владимир Кожедеев – Имперский туман (страница 2)

Но судьба-злодейка уже готовила свои декорации. Из-за угла, с гиканьем и топотом, вылетела ватага гимназистов старшего класса, и впереди всех, словно таран, несся Кузьма Бобрищев-Пушкин. Кузьма был на три года старше, уже усатый, с нагловатым, не по годам развитым чувством превосходства. Завидев протянутый пирожок, он чисто по-собственнически, не разбирая дороги, рванул к ним, намереваясь этот пирожок конфисковать «для коллекции».

— А это что за дележка? Не порядок! — рявкнул Кузьма, выхватывая у Льва злополучную половину.

И в тот же миг его сапог — начищенный до зеркального блеска, сорок третьего размера — смачно, с хлюпающим звуком, опустился прямо в центр чернильной лужи Арсения. По коридору разнесся звук, похожий на аплодисменты болота. Брызги разлетелись во все стороны, заляпав пуговицы гимназического мундира Кузьмы, его белоснежные манжеты и даже, кажется, кончик его горделивого носа.

На мгновение воцарилась тишина, слышная, как звон в ушах. Кузьма уставился на свой испорченный сапог, потом на пирожок в руке, потом на этих двоих «мелюзг», которые стояли перед ним с крайне невинными лицами.

— Вы... — прошипел он, переполняясь той праведной злобой, которая запоминается на всю жизнь. — Вы, двое уродцев! Попомните мой день! — Он отшвырнул пирожок в урну, которая, по иронии, стояла рядом, и, гордо печатая шаг, удалился, оставляя за собой лиловые следы на паркете.

— Ну вот, — философски заметил Лев, глядя на опустевшую урну. — Теперь и у меня нет завтрака.

— И у меня, — вздохнул Арсений, но на губах его уже рождалась странная, не по-детски хитрая улыбка. — Зато я запомнил, что у Бобрищева на левом ботинке шнурок был развязан, а в кармане торчала книжка Достоевского, которую он читает на уроках Закона Божьего. Учитель всё это увидит, даже если мы не скажем ни слова. И у него будут неприятности.

Лев изумленно уставился на нового знакомца. Среди звона колокола, созывающего на урок, и солнечных зайчиков, прыгающих по стенам, зародилось то, что позднее назовут «союзом сыска и гастрономии». Они не поменялись бутербродами в тот день, они поменялись судьбами.

С этого мгновения, окрашенного в яркий, праздничный цвет майской травы и фиолетовых чернил, началась их дружба. А следом за ней — их вечная, изящная, полная подколов и мелочных пакостей война с Кузьмой Бобрищевым-Пушкиным, которая, как тонкая литая сталь, пронзила все их последующие годы, превратившись в ту самую пружину, что в итоге и закрутит главное «Дело о малахитовой шкатулке».

Прошло три года. Классная дама, мадам Жюли, всё так же тщетно пыталась привить шаловливым мальчикам французский прононс, а в гимназии набирала обороты тайная война. Кузьма Бобрищев-Пушкин, не простивший испорченных сапог, теперь правил бал среди старшеклассников. Он отбирал у младших завтраки, подставлял подножки и однажды даже утопил в ведре с водой новую фуражку Льва.

Но Лев и Арсений умели давать сдачи. И не силой, а хитростью, которая в Петербурге ценилась куда дороже мускулов.

Однажды, во время большой перемены, из учительской пропал огромный яблочный пирог, приготовленный женой директора к его именинам. Педагогический совет был в панике: кража в святая святых! Вор — Бобрищев, конечно же, чувствуя себя неприкасаемым, злорадно поглядывал на Арсения, намекая на его «подозрительное» происхождение (отец Арсения был всего лишь коллежским советником, а у Кузьмы — связи в министерстве).

Арсений вызвался расследовать. Он не стал обыскивать портфели. Он просто попросил всех мальчиков, кто приносил завтрак из дома, подойти к окну.

— У кого сегодня был бутерброд с рыбой? — спросил он.

Никто не поднял руки.

— А с мясом?

Несколько человек подняли.

— А пирожок, — уточнил Арсений, — был с повидлом?

Тут поднял руку и сам Кузьма, высокомерно скривив губы.

— Отлично, — сказал Арсений, поправляя съехавшее пенсне. — Дело в том, что на подоконнике, куда выходил дым из пекарни, осела сахарная пудра. Когда вор нес пирог, он испачкал рукав. У всех мальчиков, у которых завтрак был не сладким, рукава чистые. — Он повернулся к Кузьме. — А вот у вас, Кузьма Терентьевич, на левом обшлаге отчетливый отпечаток жирного крема. И второе: мальчик, у которого пирожок с повидлом, обычно лижет пальцы. У вас, как я заметил, палец правой руки был облизан, но не сахаром, а... яблочной кислинкой. Вы съели пирог не дома, а здесь.

Кузьма побагровел так, что стал похож на свеклу, которой он так и не попробовал в тот день. Его поймали, разжаловали из старост, и он поклялся отомстить этой «близорукой крысе».

А Лев в тот момент, уплетая за обе щеки второй завтрак Арсения (который сыщик отдал другу за моральную поддержку), изрёк историческую фразу:

— Знаешь, Нечаев, если бы ты не стал сыщиком, из тебя вышел бы отличный официант. Ты слишком хорошо смотришь на грязные тарелки.

И они долго смеялись на лестнице, любуясь на закат, который разукрасил Исаакиевский собор в розовые и сиреневые тона — те самые цвета, в которые был окрашен их общий мир безмятежного, солнечного, почти игрушечного Петербурга их детства.

Глава 3. Взросление и учения

Конец 1880-х годов встретил Петербург ветрами, срывающими шляпы с прохожих, и невиданным подъёмом умственной жизни. Университетская набережная, облитая тусклым серебром осеннего солнца, казалась ареной, где разыгрывались драмы посерьёзнее, чем в любом театре. И главным действующим лицом этой сцены для Арсения Платоновича Нечаева стала его курсовая работа, которая, подобно метеору, ворвалась в сонный мир юридической рутины.

Арсений выбрал тему, от которой у его научного руководителя, седовласого профессора Мерцалова, задергался глаз: «Типология преступных ошибок: от неверного шага до роковой небрежности». Вместо привычного цитирования римского права, он принёс объёмистый фолиант, в котором с дотошностью естествоиспытателя классифицировал не сами преступления, а недочёты преступников.

— Помилуйте, Нечаев, — бормотал Мерцалов, перелистывая страницы и протирая очки. — Вы пишете, что господин грабитель из Офицерской улицы был обнаружен лишь потому, что чихнул на лестнице? Что вы приписываете это к категории «физиологических несообразностей»?

— Именно так, профессор, — отвечал Арсений, поправляя пенсне, и в его голосе звучала та самая непоколебимая уверенность, что рождается только из абсолютного знания предмета. — Если бы он простудился в другой день, дело осталось бы нераскрытым. Преступник не учёл петербургской погоды. Это ошибка в прогнозировании внешней среды. Видите, даже климат работает на нас.

В аудитории, где обычно царила академическая скука, на защите его работы яблоку было негде упасть. Студенты хихикали, профессора перешёптывались, а на кафедре красовался график «когнитивных сбоев злоумышленников». Арсений защитился на «отлично», и с тех пор его имя стало нарицательным: студенты, заваливавшие экзамены, говорили: «Ну я совершил типичную "ошибку Нечаева" — не выучил второй билет».

Пока Арсений с головой ушёл в криминальную типологию, его друг Лев Семёнович Громов покорял университет совершенно с другой, не менее важной стороны. Лев стал душой общества, тем неутомимым человеком-праздником, без которого любое студенческое собрание превращалось в скучный семинар.

Его называли «деканом гастрономии». Лев знал все трактиры на Васильевском острове, помнил наизусть меню «Медведя» и умел за пять минут организовать пирушку из одной колбасы, сухарей и найденного под столом графина с наливкой. Речи его были столь же обильны и вкусны, как и угощения: он мог с одинаковым пылом спорить о кантианстве и о том, какая сёмга солонее — карельская или архангельская.

— Левушка, ты бы мог стать великим дипломатом, — говорили ему однокурсники. — Ты любую аудиторию убалтываешь!

— Дипломаты лгут, — поправлял их Лев, с наслаждением жуя пирожок. — А я просто создаю атмосферу доверия. За рюмкой мадеры любой шпион выдаст все секреты, а за бутербродом с икрой — даже имя своей первой любви. Это и есть истинная психология, дорогие мои. Нечаев классифицирует ошибки, а я — классифицирую ужины. Мы с ним две стороны одной медали.

Именно благодаря Льву у Арсения завелись нужные знакомства, а сам сыщик-любитель научился тому, чему не учат в академиях: распознавать ложь по тому, как человек берёт вилку, и считывать нервозность по крошкам на столе. Лев был его глазами в мире человеческих страстей, где законы логики часто уступали место законам желудка.

Но самой яркой звездой на этом небосводе взросления стала Софья Николаевна Долгорукова. Её появление в Университете произвело эффект разорвавшейся бомбы. Во-первых, она была женщиной в храме сугубой мужской учёности. Во-вторых, она была химиком. В те годы это казалось столь же невероятным, как снег в июле.

Однако её допустили. Платили ей гроши, но разрешили работать в лаборатории при Академии наук — в подвальном помещении, где пахло озоном, серой и вечной романтикой эксперимента.

Познакомился с ней Арсений благодаря курьёзному случаю: он пришёл в лабораторию по делу о пропавшем реактиве из другой комнаты (следуя своей типологии, он искал «ошибки хранения»). И застал Софью в тот момент, когда она с абсолютно невозмутимым лицом смотрела на пробирку, в которой вольфрам бурно реагировал с кислотой, выпуская облака едкого дыма.