Владимир Кожедеев – Имперский туман (страница 1)

Владимир Кожедеев

Имперский туман

Глава 1. Предыстория

Из столичных ведомостей.

Граф Игнатьев обещает тишину, но не ручается за погоду.

На заседании Комитета министров граф Игнатьев, занявший пост министра внутренних дел после покойного графа Лорис‑Меликова, твёрдо заявил, что «крамола в столице взята под неусыпный надзор». Министр выразил надежду, что петербургский обыватель наконец сможет вздохнуть свободно, — и тут же с едва уловимой усмешкой добавил: «За погоду в сентябре я не отвечаю, равно как и за своенравие извозчиков». В зале заседаний раздался смех — редкий, почти забытый звук, впервые за долгие годы нарушивший чинную тишину.

Собачий указ.

Генерал‑адъютант Грессер издал строжайшее предписание: владельцам всех собак, чей рост превышает аршин, надлежит выгуливать питомцев исключительно в намордниках и на коротких поводках. Поводом послужил досадный случай на Невском проспекте: бульдог по кличке Амур, завидев новую муфту жены статского советника, принял её за дичь и так напугал даму, что та упала в обморок. С тех пор горожанки перешёптываются: «Теперь и собаки стали чопорнее нас».

Вести из‑за границы.

Из Берлина доходят противоречивые слухи. Канцлер Бисмарк, по свидетельствам осведомлённых лиц, крайне недоволен уклончивостью Вены в вопросе балканских гарантий. Наш корреспондент в Дрездене отмечает: германские генералы всё чаще склоняются над картами, тогда как император Вильгельм, будто нарочно, посвящает все свои дни разведению роз в Потсдаме. Венский двор официально заверяет, что «верность союзникам священна», однако в кулуарах не утихают шёпоты о секретной встрече австрийского посла с турецким султаном. Петербургские дипломаты пока хранят многозначительное молчание — и тем лишь усиливают всеобщее беспокойство.

Лондонские упрёки.

Лондонские газеты вновь обрушиваются с критикой на российскую политику в Средней Азии, именуя её «нескромной». Министерство иностранных дел ограничилось сдержанным ответом: «Россия действует в пределах своей естественной необходимости». По слухам, император Александр Александрович, ознакомившись с очередной британской нотой, иронично заметил: «Если бы у них было столько же земли, сколько слов, они бы не завидовали».

Столичные сплетни.

Быль или небылица — неизвестно, но в гостиных только и разговоров, что об арбузе в оранжерее графини Шереметевой. В этом году там вызрел плод величиной с детскую голову. Графиня собственноручно выставила его на обозрение во время именин своей невестки и с загадочной улыбкой объявила, что это «дар Балканской кампании». Гости переглядывались и гадали: что же внутри — чистая сладость или очередной политический намёк? Сам граф Шереметев, человек сдержанный, лишь хмыкнул и, не сказав ни слова, удалился курить в библиотеку.

Театральные кулуары полны пересудов: будто бы тайный поклонник Марии Карсавиной — имя его по‑прежнему держится в секрете — преподнёс ей веер, усыпанный алмазами. По легенде, этот веер некогда принадлежал самой императрице Жозефине. Скептики в труппе лишь покачивают головами, делая вид, что верят. Сама Карсавина отвечает на все расспросы одной и той же загадочной улыбкой: «Это подарок от судьбы».

От господина Малкиеля, конферансье.

— Приходит как‑то дворник к приставу и говорит:

— Ваше благородие, я нашёл у себя в подвале клад!

— Ну, показывай.

— Да вот он, — и вынимает из кармана кирпич, завёрнутый в бумагу. На нём выведено: «Со времён Екатерины».

Пристав осмотрел находку и тяжело вздохнул:

— Это не клад, любезный. Это мой рапорт за прошлый год.

А вот ещё анекдот, что ходит по кабинетам:

Господин министр финансов говорит господину министру внутренних дел:

— У нас в казне снова нестыковка.

— Что ж, тогда давайте сократим армию.

— Нельзя: у нас и так одни генералы.

— Тогда сократим чиновников.

— А кто же тогда будет писать объяснения, почему мы сократили армию?

— Имперский туман.

Голоса города.

Аграфена‑зеленщица всплескивает руками:

— Батюшки‑светы, слышали? Говорят, из‑за неурожая в Саратовской губернии хлеб вздорожает до небес. Купцы уж прячут муку в амбары, а цены‑то гнут! Я вчера за пуд пшеницы столько же отдала, сколько за пару сапог, а сапоги‑то дырявые!

Лукич‑мясник усмехается:

— Всё врут, Аграфена. Это спекулянты стараются. У меня свой человек в порту есть — он говорит, зерно идёт. Просто кое‑кто выжидает. Вот, небось, наша полиция с ними разберётся… если, конечно, не спит. А спит она, говорят, по приказу свыше.

Мальчишка‑разносчик Ванька тараторит, размахивая газетами:

— А я слышал, что на Адмиралтейской верфи у одного флотского офицера часы с цепочкой пропали. Ищут, ищут — никак не найдут. А всё потому, что часы те заговорённые! Их сам царь‑батюшка из Германии привёз. Кто их наденет — тот и лейтенантом станет, хоть ты сапожник!

Дворницкие новости.

— Слушайте, ваше благородие, что народ говорит. За последнюю неделю из трёх домов на Мойке по ночам слышен странный звон — будто кто‑то по стеклу стучит серебряной ложкой. Барыни крестятся, а кучер Петька божится, что это домовой старый баронский клад ищет. А по‑моему, это жулики пробуют, выведывают, у кого ставни плохо закрыты. Вот недавно одного такого я лично метлой спугнул. Побежал он, а я ему вслед крикнул: «Беги, касатик, беги, пока твоя типология не сработала!»

— А ещё извозчики рассказывают: на Васильевском острове какой‑то студент весь в чернилах ходит и всё про какие‑то «бутерброды» твердит. Видать, экзамены его заели. Или любовь — что тоже не слаще чернил.

Предсказания и знаменья.

— Зря вы, пане, смеётесь. В Петербурге нынче воздух тяжёлый — не от дождей, а от замыслов. Смотрите, скажу вам: в эти дни кто‑то держит в руках предмет, который должен быть проклят. Не золото это, не злато, а суть — маленькая вещица, о которой мало кто знает. Как только её владелец начнёт верить в неё, так и начнётся путаница: сначала исчезнет один, потом другой, потом бумаги поползут не туда, а государство, глядишь, и споткнётся.

— А что за вещица‑то, Фёкла?

— Не вещица это, а идея, — ухмыляется гадалка, пряча карты в платок. — Но если уж вам так хочется знамения: кто‑то в этом году найдёт шкатулку и не сможет её открыть. А в ней — не деньги, а судьба. Наша. И ваша. И дворник Макар знает о ней больше, чем господа министры. Да только не скажет — боится.

И, подмигнув, она исчезает в арке, оставляя после себя запах махорки и проницательной улыбки.

Отдел происшествий. Странное дело на Невском.

Как передают, третьего дня у гостиницы «Европейская» был задержан господин, представившийся бароном. Он предлагал прохожим «подарить малахитовую шкатулку в обмен на правую руку». Полиция, изучив шкатулку, не нашла в ней ничего, кроме записочки: «Кто возьмёт — того судьба догонит». Барон оказался переодетым чиновником из канцелярии, который, по собственному признанию, «хотел пошутить». Шутить, однако, ныне запрещено. Дело передано следователю Нечаеву — молодому человеку, о котором уже ходят слухи как о «близоруком сыщике, видящем дальше всех».

Глава 2. Начало истории

Сентябрь выдался в Петербурге на редкость сухим и пронзительно-ясным. Солнце, обычно скупое на ласки северной столицы, вдруг расщедрилось и залило золотистым светом мокрые граниты набережных, позолотило шпиль Петропавловки и, словно шалун, заглянуло в высокие окна здания Императорской гимназии на Лиговском проспекте. В этом сиянии даже привычная школьная форма казалась не столь унылой, а пыль, танцующая в воздухе, походила на рой крошечных золотых мушек.

Для восьмилетнего Арсения Нечаева это утро было омрачено трагедией. Маменька, тщательно упаковавшая в жестяную коробку из-под леденцов его любимые бутерброды с ветчиной, по недосмотру положила в тот же саквояж пузырек с чернилами, который предназначался для занятий чистописанием. И, как это всегда бывает в мире несовершенной физики, пузырек разбился именно в ту самую минуту, когда Арсений, наконец, дождавшись большой перемены, открыл заветный ящичек.

— Ах, ты ж... растяпа! — прошептал Арсений, глядя, как густая, блестящая лужица фиолетового цвета растекается по его новым брюкам, по полу, а главное — заливает сверху его единственный, драгоценный бутерброд, превращая его в некий несъедобный артефакт.

Глаза его, и без того большие и близорукие (пенсне он получит только через четыре года), наполнились той истинной детской скорбью, которая не знает компромиссов. Он стоял в коридоре, у самой двери класса, и его плечи поникли под тяжестью вселенской несправедливости.

И в этот момент, словно ангел-хранитель, явился Лев Громов. Громов, даже в столь юном возрасте, был человеком фактурным. Розовощекий, с копной непослушных русых кудрей, он обладал тем редким даром безмятежности, который делал его похожим на маленького, но очень уверенного в себе медвежонка. В руке он держал гордость своей матушки — огромный, щедро сдобренный маслом пирожок с капустой, из которого аппетитно выглядывал румяный край.

— Эй, ты чего нос повесил? — жизнерадостно прогудел Лев, подходя ближе. Он глянул на чернильную лужу, на безнадежно испорченную ветчину и мгновенно оценил картину. — Да ну, ерунда! Сейчас мы это поправим. Держи!

Лев ловко, с врожденным артистизмом, разорвал свой пирожок ровно пополам и протянул половину Арсению. В этом жесте не было ни капли жертвенности, только чистосердечное желание поделиться теплом — и в прямом, и в переносном смысле.