Владимир Кожедеев – Имперская тень — 2. Дело адвоката Гринева (страница 8)

Когда Дмитрий ушёл — разбирать бумаги, которые Алексей поручил ему изучить к вечеру, — Гринев остался один. Он перебрал папки на столе, нашёл ту, зелёную, и вынул из неё последний документ — тот, который не показывал даже Дмитрию.

Это был вексель. Старый, пожелтевший, с выцветшими чернилами, но ещё читаемый. На векселе стояла сумма — 50 000 рублей, подпись какого-то купца (фамилия стёрлась, осталось только «П. Б.», и ещё одна подпись — витиеватая, с росчерком, который Алексей видел раньше. Где? Когда? В каком документе, который он держал в руках и который заставил его сердце биться быстрее?

Он поднёс вексель к лампе, повертел, пытаясь вспомнить. И вспомнил.

В деле «Священной десятины» были такие же росчерки. На банковских переводах от «Благодетеля» — того самого, чьё имя Шестаков боялся назвать, того самого, чьи деньги питали заговор, того самого, кто остался в тени, когда Мещерского сослали, Долгорукова посадили, а исполнителей разогнали.

Связь? Совпадение? Или ниточка, которая ведёт из прошлого в настоящее, из одной жизни в другую, из одного заговора в следующий?

Алексей отложил вексель, взял отцовский компас, посмотрел на застывшую стрелку. Она указывала на север — туда, где заканчивается Петербург и начинается дорога на Москву, а оттуда — в Сибирь, по рельсам Транссиба, которые строили из гнилого леса и на которые уходили миллионы, которые кто-то клал в свой карман.

— Папа, — сказал он тихо, глядя на разбитый компас. — Ты говорил: «Ищи неочевидное». Неочевидное здесь в том, что дело сенатора может быть связано с тем, что мы уже раскрыли. Или с тем, что не раскрыли. Или с тем, что никогда не раскроем, если не будем копать достаточно глубоко.

Компас молчал. Но Алексею казалось, что стрелка чуть-чуть сдвинулась — от севера к западу. Туда, где за Фонтанкой начинался Петербург, который он знал слишком хорошо. Где жили те, кто воровал, кто убивал, кто исчезал. Где правда была ценнее золота, а ложь — дешевле грязи.

Варя нашла его в кабинете в одиннадцатом часу. Он сидел в темноте, не зажигая лампы — только свет фонарей с улицы пробивался сквозь шторы, падая на пол жёлтыми, дрожащими полосами, — и смотрел в окно на Фонтанку. Вода в реке была чёрной, гладкой, как зеркало, и в ней отражались огни противоположного берега — редкие, тусклые, похожие на звёзды, которые упали в грязь и не могут взлететь.

— Ты не ужинал, — сказала она, входя. Босиком, в халате, с распущенными волосами, она была похожа на девушку — не на женщину, не на жену, а на ту Катю, которую он впервые увидел в имении Воронцовых, когда она стояла у окна и смотрела на дождливый сад. Только глаза стали другими — старше, мудрее, тревожнее.

— Не хотелось, — ответил он, не оборачиваясь.

— Не хотелось — не причина, — сказала Варя, подходя ближе. — Матрёна оставила щи. На плите, в чугунке. Поешь.

— Потом.

— Потом будет поздно. Ты забываешь есть, когда погружаешься в дело. Я знаю эту твою привычку.

Варя подошла, села на край стола, положила руку ему на плечо. Её пальцы были тёплыми — она только что вышла из спальни, где было тепло, где горела лампада перед иконой, где пахло ладаном и сушёными травами, которые она собирала летом в Белгородской губернии.

— Тяжёлое дело? — спросила она.

— Запутанное. Как всегда.

— Ты найдёшь сенатора?

— Не знаю. Он пропал уже месяц. За месяц следы остывают, свидетели исчезают, документы сгорают. Но я попробую. Я обещал вдове.

— Вдова, — повторила Варя. — Та самая, которую Матрёна боится?

— Она не боится. Она предупреждает.

— Матрёна редко ошибается в людях. Она предчувствует. Если она говорит, что женщина нехорошая, — может быть, в этом есть правда.

— Может быть, — согласился Алексей. — Но дело не во вдове. Дело в её муже. Он что-то знал. И его за это убрали.

— Как Долгорукова? — спросила Варя. — Как Мещерского?

— Не знаю. Возможно.

Она помолчала, потом сказала:

— Я беременна.

Алексей повернулся к ней. В полутьме её лицо было бледным, глаза — большими, влажными, в них стояли слёзы, которые она не пускала, но и не прятала. В руках она держала платок — белый, кружевной, и мяла его точно так же, как сегодня утром мяла свой платок Надежда Павловна. То же движение пальцев, та же дрожь, тот же страх, который невозможно скрыть.

— Ты уверена? — спросил он, беря её за руку. Ему показалось, что у него самого задрожали пальцы — или это просто от холода?

— Врач подтвердил. Сегодня. Я ходила к нему на приём, пока ты был у Гурко. Он сказал, что всё хорошо, что срок маленький, три месяца, но сердце уже слышно.

— Сердце?

— Да. Он дал мне послушать. Через трубку. Оно билось так быстро, так громко, будто стучало в дверь: «Я здесь, я есть, не забывайте обо мне».

Алексей молчал. Слишком много новостей за один день: исчезнувший сенатор, заговор в министерстве, странный вексель с почерком «Благодетеля», беременность жены. Мир вращался слишком быстро, и он не успевал за ним, чувствуя, что ещё немного — и его сорвёт с места, закружит, унесёт в какую-то новую, неведомую пропасть.

— Ты рад? — спросила Варя.

— Не знаю, — честно ответил он. — Я боюсь.

— Чего?

— Что не успею. Что меня убьют раньше, чем я увижу ребёнка. Что ты останешься одна, с младенцем на руках, в этом городе, где никто никому не нужен.

Варя обняла его, прижалась щекой к его плечу, и он почувствовал, как её слёзы падают на его рубашку, пропитывая ткань, оставляя на ней мокрые, тёплые круги.

— Не умрёшь, — сказала она твёрдо. — Ты Гринев. Твои не сдаются.

Он усмехнулся. Это были его собственные слова, сказанные когда-то Дмитрию, когда они готовились к аресту Петра Воронцова. Теперь Варя возвращала их ему — как талисман, как обещание, как напоминание о том, что он не один.

— Пойдём ужинать, — сказал он, вставая. — Холодные щи есть противно. Ты так говорила?

— Я много чего говорю. Ты начинаешь слушать?

— Начинаю.

Они вышли из кабинета, оставив компас на столе. Стрелка по-прежнему смотрела на север. Но теперь Алексею казалось, что он знает, куда идти. Туда, где правда. Туда, где опасность. Туда, где будущее.

Он не знал, что уже через несколько дней ему предстоит сделать выбор, от которого зависят жизни многих людей. Он не знал, что след сенатора Шереметева приведёт его к людям, которых он считал друзьями, и к тайнам, которые он надеялся похоронить вместе с делом «Священной десятины». Он не знал, что человек, который должен быть мёртв, уже вернулся и ждёт своего часа за стенами новой тюрьмы.

Но он знал главное: он не один. И пока это знание живёт в нём, он не проиграет.

В тот вечер, прежде чем лечь спать, Алексей написал в своём блокноте — том самом, в кожаном переплёте, который купил ещё студентом на Литейном и который хранил теперь в ящике письменного стола, рядом с отмычками и запасными чернильницами.

Блокнот был исписан неровными строчками — вопросы, ответы, догадки, имена, даты. Алексей вёл его по совету отца: «Лучше один раз записать, чем десять раз вспоминать. Память — девица капризная. Сегодня она с тобой, завтра — нет. А бумага стерпит всё».

Он открыл блокнот на новой странице и написал:

«25 сентября 1895 года.

Дело Шереметева. Первое впечатление.

1. Сенатор не самоубийца. У него был мотив жить — раскрыть коррупцию, добиться справедливости. Он знал, что делает, и знал, чем это может кончиться. Но он не из тех, кто отступает.

2. Он знал, что ему угрожает опасность. Иначе не сказал бы жене: «Если со мной что-то случится, иди к адвокату Гриневу». Он готовился к худшему. Но не успел.

3. Кто-то рекомендовал ему меня. Кто-то, кто знает о моём прошлом деле. Кто-то, кому он доверял. Кто-то, кто хочет, чтобы я занимался этим делом. Вопрос: зачем? Чтобы помочь? Или чтобы я стал следующей жертвой?

4. Полиция закрыла дело слишком быстро. Не прошло и двух недель после исчезновения — а уже «отсутствие состава». Значит, на неё надавили. Сверху. Люди с большими связями и большими деньгами.

5. Вдова не говорит всей правды. Я чувствую это. Она что-то скрывает — о муже, о себе, о причинах, по которым пришла именно ко мне. Но я не знаю, что именно. Возможно, она боится. Возможно, стыдится. Возможно, защищает того, кто ей дорог, даже ценой правды.

Завтра — обыск в кабинете сенатора. Надеюсь, найду то, что пропустила полиция. Или то, что они не захотели замечать.

P.S. Варя беременна. Мы будем родителями. Страшно.

P.P.S. Компас всё ещё показывает на север. Но я пойду на запад. Туда, где Английская набережная. Туда, где особняк Шереметевых. Туда, где, возможно, ждёт ответ.

P.P.P.S. Папа, если ты меня слышишь — помоги. Я не знаю, правильно ли я поступаю. Но я знаю, что не могу остаться в стороне. Ты учил меня: "Никто не решит эту задачу, кроме тебя". Значит, решаю.»

Он закрыл блокнот, положил его в ящик стола и погасил лампу. В комнате стало темно — только фонари на набережной отбрасывали на потолок длинные, дрожащие полосы света, похожие на пальцы, которые тянутся к кому-то, но не могут дотянуться.

Алексей закрыл глаза и попытался уснуть. Но сон не шёл.

Перед глазами стояло лицо вдовы — белое, с горящими серыми глазами, — и её голос звучал в ушах, повторяясь, как заевшая пластинка: «Я просто хочу знать правду. Даже если она убьёт меня».

«Она убьёт не тебя, — подумал Алексей. — Она убьёт тех, кто её боится».