Владимир Кожедеев – Имперская тень — 2. Дело адвоката Гринева (страница 7)

— Расскажите всё, — сказал Алексей, беря в руки перо. Он не собирался записывать каждое слово, но привычка — вещь сильная, а перо в руке помогало сосредоточиться. — С самого начала. Не пропуская деталей.

Надежда Павловна говорила полтора часа. Иногда её голос срывался, иногда она замолкала, глядя в одну точку на стене — туда, где висела карта Российской империи с красными и чёрными булавками, — но потом брала себя в руки и продолжала, как будто читала заученный текст, который повторяла сотни раз в своей голове, в пустом особняке на Английской набережной, в долгие одинокие вечера, когда надежда тает быстрее, чем свечи в канделябрах.

Она рассказала о муже — человеке, которого знал весь Петербург, но которого никто не понимал.

Степан Павлович Шереметев был сенатором, но не таким, как другие. Он не брал взяток — даже тех, которые считались «дежурными», вроде конверта с золотыми монетами на Рождество. Не просил высоких назначений — довольствовался тем, что имел, и отказывался от повышений, если они сулили лишнюю ответственность, но не давали лишней свободы. Не играл в карты в Английском клубе — презирал азарт и тех, кто на нём богатеет. Он работал. Он читал. Он писал. Он проверял документы, которые другие сенаторы подписывали не глядя, потому что «всё равно не прочитаешь, а подпись нужна».

— Его уважали, — говорила вдова, и в её голосе звучала не гордость, а тихая, спокойная уверенность. — Но не любили. Потому что он всегда говорил правду. А правда никому не нравится, особенно когда она о деньгах. Особенно когда она о тех, кто стоит выше тебя по чину и положению. Особенно когда правда может стоить карьеры, состояния, а иногда и жизни.

В последние три года Шереметев занялся ревизией Министерства путей сообщения. Император Александр III, незадолго до смерти, поручил ему проверить расходы на строительство Транссибирской магистрали — грандиозного проекта, который должен был соединить Москву с Владивостоком, протянуть стальную нить через всю страну, скрепить империю, которая трещала по швам. Строительство уже шло пятый год, истрачены были миллионы, а готовых путей оставалось всё меньше, чем планировали.

— Он нашёл хищения, — сказала вдова. И в голосе её прозвучала горечь — не та, которая приходит от потери, а та, которая приходит от осознания, что зло торжествует. — Огромные. Миллионы рублей. Цифры, от которых у меня темнело в глазах, когда он мне их называл. Эти деньги уходили на подставные фирмы, на фиктивные поставки рельсов и шпал, на откаты чиновникам, которые подписывали акты приёмки, не выезжая на место. Он составил доклад, в котором назвал имена. И потом... потом исчез.

— Вы знаете, кому он показывал этот доклад? — спросил Алексей.

— Знаю. Он показывал его министру путей сообщения князю Михаилу Ивановичу Хилкову. Тот обещал разобраться. Сказал: «Степан Павлович, это серьёзное обвинение. Дайте мне время проверить». А потом... потом исчез муж. И князь Хилков замолчал. На мои письма не отвечает, на приёмы не принимает. Его секретарь, каждый раз, когда я звоню, говорит: «Князь занят, князь уехал, князь не может говорить». Я не знаю, верить ли ему. Может быть, он сам в этом замешан. Может быть, он боится. Может быть, его запугали.

— А что говорит полиция?

— Полиция говорит, что у них нет улик. Что сенатор, возможно, уехал за границу. Что он мог покончить с собой — у него были проблемы с сердцем, он принимал лекарства, но иногда забывал, и тогда давление подскакивало, и он говорил странные вещи, которые можно было принять за бред. Что они продолжают поиски, но «ввиду отсутствия состава преступления» дело временно приостановлено. Но я им не верю. Я вижу, как они смотрят на меня — как на сумасшедшую старуху, у которой от горя поехала крыша. И боюсь, что, если я буду слишком настойчива, они найдут способ заткнуть меня.

Она замолчала, и в тишине стало слышно, как за стеной Матрёна перебирает ложки — звонкое, механическое «дзынь-дзынь», — и как где-то на Неве гудит пароход, собираясь в рейс в Шлиссельбург, и как в кабинете тикают часы, отмеряя время, которого у сенатора, возможно, уже нет.

Алексей отложил перо. Он исписал уже три листа — вопросами, датами, именами, связями. Теперь нужно было задать главный вопрос — тот, который он откладывал на самый конец, зная, что ответ может всё изменить.

— Надежда Павловна, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Почему вы пришли ко мне? Кто вас надоумил?

Вдова подняла на него глаза. В них мелькнуло что-то — страх? надежда? удивление? — и тут же исчезло, спрятавшись за привычной маской спокойствия.

— Муж сказал, — ответила она. — За три дня до исчезновения. Мы сидели в кабинете, он собирал бумаги — готовил доклад для императора, перечитывал, правил, переписывал набело. И вдруг, не поднимая головы, сказал: «Надя, если со мной что-то случится, не ходи в полицию. Они не помогут. И не ходи к нашим знакомым — они предадут. Иди к адвокату Гриневу на Фонтанку. Он тебе поможет».

— Но я не был знаком с вашим мужем, — сказал Алексей. — Никогда не встречал его, не переписывался, не имел с ним общих дел. Откуда он мог знать моё имя?

— Он сказал, что ему посоветовали. Человек, которому он доверял. Человек, который знал вас лично и рекомендовал как «честного и бесстрашного». Я спросила, кто. Он не ответил. Сказал только: «Если всё будет хорошо, я сам тебе скажу. Если нет — ты и так узнаешь».

Алексей переглянулся с Дмитрием. Тот молчал, но по его лицу было видно, что он думает о том же: кто-то, кого Шереметев считал надёжным, рекомендовал Гринева. Кто-то, кто знал о прошлом деле. Кто-то, кто хотел, чтобы Алексей влез в это расследование. Может быть, искренне, из желания помочь. Может быть, с другой целью — подставить, проверить, использовать как наживку.

«Или, — подумал Алексей, глядя на застывшую стрелку отцовского компаса, — кто-то, кто хочет, чтобы я оказался в центре заговора. Чтобы потом можно было меня убрать вместе с сенатором. Один выстрел — две жертвы. Экономно».

— Я возьмусь за это дело, — сказал он вслух. — Но предупреждаю: я не волшебник. Я не могу гарантировать, что найду вашего мужа живым. Я не могу гарантировать, что найду его вообще. Всё, что я могу, — это искать. И говорить правду, когда найду. Вы готовы к этому?

— Я готова к любому исходу, — ответила вдова. И в голосе её не было сомнения — только спокойствие, которое приходит, когда уже ничего не боишься, потому что самое страшное уже случилось. — Я просто хочу знать правду. Даже если она убьёт меня.

— С чего, по-вашему, нам начать?

— С его кабинета. Там, возможно, остались бумаги, которые он не успел забрать. Заметки, черновики, копии — что-то, что поможет понять, кто и зачем. Полиция их не тронула — они сказали, что «в них нет ничего интересного». Но я не верю. Я знаю мужа: он ничего не выбрасывал. Если он копал, значит, у него были доказательства.

— Хорошо. Завтра я приеду к вам на Английскую набережную. Дмитрий поедет со мной — он мой помощник, и я доверяю ему как себе.

Вдова поднялась, подала руку. Рукопожатие было сухим, быстрым, деловым — без той женской мягкости, которую Алексей привык чувствовать в руках своих клиенток. Пальцы у неё были холодные, тонкие, с длинными, чуть искривлёнными суставами — руки человека, который много пишет и мало отдыхает.

В дверях она обернулась.

— Гринев, — сказала она тихо, почти шёпотом, так, чтобы Дмитрий, оставшийся у стола, не расслышал. — Будьте осторожны. Те, кто забрал моего мужа, не остановятся перед чем-то, чтобы защитить себя. Они уже убили человека, которого я любила. Не дайте им убить и того, кто может найти правду.

— Я знаю, — ответил Алексей, хотя знал ли он на самом деле — сомневался.

Дверь закрылась. Шаги затихли на лестнице — сначала на площадке второго этажа, потом на первом, потом в вестибюле, где швейцар открывал двери и снова закрывал, впуская холодный воздух с улицы.

Дмитрий, который всё это время молчал, наконец выдохнул.

— Тяжёлая женщина, — сказал он, покачивая головой. — Не клиентка, а пророк из Ветхого Завета. «Правда убьёт меня». Кто так говорит? Нормальные люди говорят: «Я хочу знать правду, потому что она поможет мне жить дальше». А она — «убьёт».

— Отчаявшийся человек, — ответил Алексей. — Или тот, кто знает больше, чем говорит.

— Ты думаешь, она что-то скрывает?

— Я думаю, что все что-то скрывают. Вопрос — что именно. И зачем.

Он подошёл к карте на стене. Его пальцы пробежали по булавкам — чёрные, синие, красные, — нащупали одну, ту, что отмечала Белгород, выдернули её и воткнули новую, в Петербург, в район Английской набережной. Булавка вошла в плотную бумагу карты с лёгким хрустом, и на секунду Алексею показалось, что он слышит не хруст бумаги, а треск льда, ломающегося под ногами. Туда, куда он собирался идти.

— Начинаем новое дело, — сказал он. — Дело о пропавшем сенаторе.

— А как же смоленские векселя? — спросил Дмитрий. — И крестьяне из Тверской губернии, которые судятся с помещиком из-за земли? И та вдова, у которой отняли пенсию, — она звонила вчера, плакала, говорила, что у неё нет денег даже на хлеб?

— Всё успеем. У нас есть помощники. И у нас есть ты.

Дмитрий усмехнулся — криво, по-старославянски, как улыбался его отец, полковник Воронцов, когда получал неожиданный подарок. Но ничего не ответил. Только взял со стола папку Шереметевой, открыл её, начал листать, вчитываясь в документы, которые Алексей ещё не успел изучить.