Владимир Кожедеев – Имперская тень — 2. Дело адвоката Гринева (страница 6)

— И сработало? — спросил Дмитрий.

— Как видишь. Кто хотел заметить — заметил. Вдова заметила. А остальные — нет.

Он перелистнул страницу. Там лежал конверт — плотный, кремовый, с гербовой печатью и вензелем «Н.Ш.». Внутри — ничего, кроме ещё одного письма, на этот раз более длинного, более подробного. Алексей пробежал его глазами и отложил в сторону.

— Вдова права, — сказал он. — Полиция не искала. Просто отбыла номер. Составили протокол, опросили соседей — формально, для галочки — и закрыли дело.

— Может быть, они знают больше, чем говорят? — предположил Дмитрий. — Может быть, им велели закрыть дело.

— Возможно. Но тогда возникает вопрос: кто велел? Кто имел достаточно власти, чтобы нажать на полицию и заставить их замолчать? И зачем им это?

— Тот, кто причастен к хищениям, — ответил Дмитрий. — Тот, кого Шереметев разоблачал. У них есть связи в полиции. Или деньги, чтобы купить эти связи.

Они посмотрели друг на друга. Ответ напрашивался сам собой: кто-то, у кого хватило власти нажать на нужные рычаги. Кто-то, кто не хотел, чтобы исчезновение сенатора расследовали слишком тщательно. Кто-то, кто чувствовал себя в безопасности до тех пор, пока молчат свидетели и лежат в архивах нераскрытые дела.

В дверь поскреблись — так скреблась только Матрёна, когда хотела обозначить своё присутствие, но не решалась войти без спроса. У неё была своя, особая манера стучать: не костяшками пальцев, а кончиками ногтей, быстро-быстро, как мышь скребёт. Алексей давно заметил, что по тому, как Матрёна входит, можно определить, что у неё на уме. Если тихо — значит, что-то стряслось. Если с шумом — значит, ничего серьёзного. Сегодня было тихо.

— Войдите, Матрёна, — сказал он, откладывая бумаги.

Старуха просунула голову в щель, оглядела кабинет, убедилась, что «барин не один, но это не страшно, потому что Дмитрий свой», и вошла, неся поднос с двумя стаканами чая, вареньем в розетке и свежими плюшками, которые только что вынула из печи. От плюшек шёл пар, и в кабинете запахло сдобой, ванилью и чем-то ещё домашним, уютным, что так не вязалось с холодным петербургским утром за окном.

— Вот, — сказала она, ставя поднос на стол. — Пейте, пока горячее. В такую погоду без чаю — как без души. Я вам варенья положила — брусничного, с прошлого года осталось. Дмитрий любит брусничное.

— Спасибо, Матрёна, — сказал Алексей, принимая стакан. Он не был голоден, но отказаться от Матрёниного чая было равносильно оскорблению. Он знал это по опыту.

Дмитрий тоже взял стакан, пригубил, одобрительно кивнул.

— И ещё, — Матрёна замялась, перебирая фартук. Она стояла у двери, не решаясь уйти, и в её позе было что-то испуганное, настороженное. — Барин, а та женщина... которая вчера приходила... она нехорошая.

— Почему ты так думаешь? — спросил Алексей, отставляя стакан.

— Глаза у неё недобрые, — твёрдо сказала Матрёна. — И платок в руках мяла, мяла... У кого совесть чиста, тот платок не мнёт. А она мяла. Стояла здесь, в прихожей, ждала вас, я на неё поглядывала — она как бумажку эту, синюю, всё в руках вертела.

— Это был не платок, а перчатка, — поправил Дмитрий. — У неё были перчатки, она их снимала, когда вошла.

— Всё одно, — Матрёна упрямо поджала губы. — Платок — перчатка, не в том дело. В глазах дело. Я много кого в этой прихожей перевидала. И честных, и нечестных. И у каждого в глазах — своё. У этой — страх. И не за мужа страх, а за себя. Я вас предупреждаю.

Алексей усмехнулся. Матрёна была суеверна, как все старухи её возраста, и доверяла своим приметам больше, чем полицейским протоколам. Но в её приметах иногда оказывалась правда. Она, например, задолго до того, как Гурко пришёл с обыском, сказала: «Придут скоро, чужие, не наши». И пришли. Она предупреждала о дурном господине, который оказался шантажистом. И предупреждение сбылось.

— Может быть, она просто волновалась, — сказал Алексей, хотя сам не очень верил в то, что говорил. — У неё муж пропал. Это стресс. Люди в стрессе нервничают.

— Муж пропал, а она к адвокату пришла? — Матрёна поджала губы. — Нормальная баба сначала в полицию бежит, потом к священнику, потом к знахарке, а потом уж к адвокату, если ничего не помогло. А эта — сразу к вам. Как будто знала, что вы поможете.

— Может, и знала. Может, ей кто-то посоветовал.

— Кто? — Матрёна упёрла руки в бока. — Кто ей мог посоветовать? Вы не министр, не генерал, не архиерей. Вы — адвокат. Хороший адвокат, но адвокат. Откуда графиня знает хороших адвокатов? У них свои адвокаты есть, дорогие, солидные, с фамилиями на доске. А вы — сами по себе.

Алексей не нашёлся, что ответить. Матрёна была права в своей прямоте: кто-то действительно рекомендовал его вдове. Но кто? И зачем? И почему вдова не назвала этого человека, когда Алексей спрашивал?

— Ступай, Матрёна, — сказал он мягко, но твёрдо. — Мы разберёмся.

Старуха вздохнула, перекрестилась — широко, истово, как крестят детей перед отходом ко сну, — и вышла, бормоча под нос что-то о том, что «молодые не слушают старых, а потом плачут».

Дмитрий, который всё это время молча пил чай, отставил стакан и усмехнулся.

— А она права, твоя Матрёна, — сказал он. — Кто-то надоумил вдову прийти к тебе. Вопрос — кто. И зачем.

— Мы это выясним, — ответил Алексей. — Но сначала — поговорим с ней самой.

Он взглянул на часы, стоявшие на каминной полке. Большие, напольные, с боем, купленные когда-то отцом на толкучке за бесценок. Часы показывали без четверти десять. Через пятнадцать минут вдова должна была прийти.

Ровно в десять часов в дверь постучали — не как Матрёна, скребясь, а отрывисто, уверенно, как стучат люди, привыкшие, чтобы их слушались. Три удара, пауза, два удара, пауза, ещё один — ровно столько, сколько нужно, чтобы вошедший обозначил себя, но не показался назойливым.

— Войдите, — сказал Алексей, вставая из-за стола. Варя учила его: когда в кабинет входит женщина — вставай. Особенно если эта женщина — графиня.

Дверь открылась, и в кабинет вошла женщина, при виде которой даже Дмитрий, видавший на своём веку всяких клиентов, на секунду замер с открытым ртом, потом спохватился и тоже встал.

Надежда Павловна Шереметева была высока, тонка, как свеча, которую ветер вот-вот погасит. Ей было сорок пять, но выглядела она на все пятьдесят — не от старости, а от усталости, которая въедается в лицо раньше морщин. Эта усталость не красила, но придавала чертам какую-то трагическую значимость, будто она не просто жила свою жизнь, а отыгрывала роль в древней трагедии, где финал известен заранее и никого не радует.

Платье — чёрное, дорогого сукна, но давно не обновлённое, с лёгким блеском на локтях и коленях, который выдаёт, что вещь носилась долго и не в одном экземпляре. Шляпка — траурная, с крепом, скрывавшим лоб, но не скрывавшим глаз. А глаза были главным.

Глаза Надежды Павловны были серыми, пронзительными, с таким пристальным взглядом, будто она хотела видеть не только лицо собеседника, но и то, что у него за спиной, и то, что он думает, и то, что он скрывает. Они смотрели в упор, не мигая, и в них читалось что-то от старых портретов — тех, что висят в парадных залах дворянских особняков и смотрят на потомков с высоты своих золочёных рам, не мигая, не моргая, не прощая.

Она вошла не как клиент — как судья, входящий в зал заседаний. Не спросила разрешения сесть, не огляделась с любопытством, как это делали другие посетители (одни — с уважением, другие — с пренебрежением, третьи — с плохо скрываемым страхом). Она просто встала у стола, положила на него руки в чёрных перчатках (кожа, тонкая, дорогая, но поношенная, с потёртостями на пальцах), и сказала:

— Присяжный поверенный Алексей Гринев?

— Да, — ответил Алексей, чувствуя, что в этом кабинете он сейчас не хозяин, а подсудимый. — Чем могу служить, сударыня?

— Я Надежда Павловна Шереметева, вдова сенатора Степана Павловича Шереметева. Вы получили мои бумаги?

— Получил. Изучил не все, но основные — да.

— И что вы думаете?

Алексей помедлил с ответом. Он не любил говорить «да» или «нет», не собрав достаточно информации. Слишком многое могло быть не тем, чем кажется. Слишком многое могло быть ложью, прикрытой правдой, или правдой, прикрытой ложью, или чем-то третьим, для чего у него ещё не было названия. Но перед ним стояла женщина, которая, судя по всему, не привыкла ждать. И которая, судя по её глазам, готова была услышать правду — даже если эта правда причинит боль.

— Я думаю, что ваш муж не покончил с собой, — сказал он осторожно, взвешивая каждое слово. — Сенатор, который три года собирал компромат на чиновников, который готовил доклад для императора, который знал, что за его спиной стоят люди, готовые на всё, — такой человек не бросает это дело и не уходит из жизни. Слишком многое поставлено на карту.

— Именно, — кивнула вдова, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение. — Он не самоубийца. Он — борец. А борцы не сдаются.

Она села на стул, который Дмитрий придвинул ей (тот самый, жёсткий, для клиентов, но ей, кажется, было всё равно), и только тогда Алексей заметил, что руки её, лежавшие на коленях, слегка дрожали. Не от холода — в кабинете было тепло, печку топили с утра, — а от напряжения, которое она сдерживала из последних сил. Это напряжение было как пружина: сжатая до предела, она могла выдержать ещё минуту, ещё пять, ещё десять, но потом неизбежно должна была либо разжаться, либо сломаться.