Владимир Кожедеев – Имперская тень — 2. Дело адвоката Гринева (страница 5)

Стол был завален бумагами, но в этом беспорядке чувствовалась система. Слева — законченные дела, которые ждали отправки в архив: папки, перевязанные бечёвкой, с аккуратными надписями, сделанными каллиграфическим почерком Дмитрия («Хрулёв, выиграно», «Мельникова, выиграно», «Сидоркин, мировое соглашение»). Справа — новые дела, только поступившие, ещё не разобранные. Одно из них, в зелёной папке, лежало сверху. На папке было написано: «Шереметева. Исчезновение мужа. Срочно». Алексей ещё не открыл её — только что принесли, — но краем глаза заметил, что папка толстая, набитая документами, и на обложке — почерк, которым он никогда не видел. Женский, нервный, с прорывами пера на нажимах. Почерк человека, который пишет быстро, потому что боится не успеть.

В дверь постучали. Три коротких, два длинных, пауза, ещё один короткий — условный сигнал Дмитрия, который они придумали ещё во время расследования «Священной десятины», чтобы никто чужой не мог подделать. Дмитрий был человеком предусмотрительным, и Алексей его в этом не осуждал. Когда твой дядя пытался убить твоего отца, а потом сбежал из-под стражи (пусть и ненадолго), доверие к миру падает, а привычка проверять — растёт.

— Войдите, — сказал Алексей, не поднимая головы от бумаг. Он разбирал дело купца Хрулёва, которое только что выиграл. Суд признал подрядчика виновным в обмане, векселя оплачены, лес поставлен, и купец, растроганный до слёз, прислал бочонок мёда из своей вологодской пасеки. Мёд стоял в прихожей, и Матрёна, проходя мимо, каждый раз вздыхала: «Хоть бы сахарку прислал, батюшка, а то мёд — он зубы портит». Алексей велел ей взять мёд себе — она обиделась («Я что, пчёлка, чтобы мёд в одиночку есть?»), но бочонок утащила на кухню, где, вероятно, уже придумывала, с какой начинкой испечь пироги к воскресенью.

Дмитрий Воронцов вошёл, стряхивая с пальто капли дождя. Он был бледен — не так, как год назад, когда под глазами лежала синева от бессонных ночей и страха за отца, а по-другому, устало-деловито, как человек, который работает по двенадцать часов в сутки и считает, что это норма. Он изменился за последние месяцы: похудел, плечи стали шире, взгляд — твёрже. Щетина исчезла — он брился каждое утро, к вящему удивлению Матрёны, которая помнила его «неряхой». Галстук был завязан аккуратно — ровным, строгим узлом, без излишеств, — сюртук — отутюжен, хотя Дмитрий жил один и мог себе позволить ходить в чём попало. Он больше не походил на отчаявшегося дворянина, которого шантажирует пьяный дядя и который не знает, за что хвататься. Он походил на человека, который знает, чего хочет. И чего он хотел — Алексей догадывался: независимости, собственного дела, дома, где будет его семья, а не тени прошлого.

— Доброе утро, Лёша, — сказал он, вешая пальто на вешалку в углу кабинета. Пальто было новым, тёмно-синим, с бархатным воротником. Дмитрий купил его на прошлой неделе — первая крупная покупка после того, как он начал получать жалованье помощника присяжного поверенного. Он не хвастался, но и не скрывал: «Семь лет в одном пальто ходил, теперь можно и новое». — Ты уже видел, что прислали?

— Зелёную папку? Ещё нет. Только что заметил.

— Там вдова сенатора Шереметева. Надежда Павловна. Она была вчера, когда ты ушёл к Гурко. Оставила бумаги и просила передать, что зайдёт сегодня сама. В десять.

— Почему ты не сказал вчера? — Алексей поднял голову от бумаг. В голосе его не было упрёка, только любопытство.

— Ты пришёл поздно, — ответил Дмитрий, садясь на стул для клиентов — жёсткий, с прямой спинкой, специально выбранный для того, чтобы посетители не расслаблялись. — Я не хотел тебя беспокоить. Варя сказала, что ты выглядишь усталым.

— Варя слишком много заботится.

— Она твоя жена. Это её работа. — Дмитрий усмехнулся, но без той горечи, которая была в нём раньше. Он научился шутить о семейной жизни, хотя сам был холост и, судя по всему, не спешил жениться.

Алексей тоже усмехнулся. Дмитрий умел говорить то, что думал, но без той резкости, которая была в нём раньше. Год назад он мог огрызнуться, вспылить, ударить кулаком по столу. Теперь он научился смягчать углы. Может быть, потому что работа с клиентами требовала дипломатии. Может быть, потому что он просто повзрослел. А может быть, потому что страх за отца ушёл, и на его место пришла спокойная уверенность, что жизнь продолжается, даже когда кажется, что она кончилась.

— Садись, — сказал Алексей, указывая на стул. Не на тот, для клиентов, а на другой, стоявший у стены — мягче, с подлокотниками. Для своих. — Рассказывай, что знаешь о Шереметевых.

Дмитрий сел, положил на стол блокнот, который всегда носил с собой — чёрный, потрёпанный, с загнутыми углами и надписью на обложке «В.В. Д.» (Владимир Воронцов? Василий Воронцов? Алексей так и не спросил, что означают эти буквы, и, кажется, Дмитрий не горел желанием объяснять). Открыл его на нужной странице и начал, как на допросе — чётко, по пунктам, без лишних эмоций:

— Степан Павлович Шереметев, шестьдесят два года, сенатор, член Государственного совета с 1889 года. Карьеру начал в Министерстве юстиции, потом перешёл в Сенат. Женат на Надежде Павловне, урождённой княжне Оболенской — дальней родственнице того самого князя Оболенского, который давал показания против Мещерского, когда мы его брали. Детей нет. Живут на Английской набережной, в собственном особняке. Особняк старый, ещё екатерининских времён, но Шереметев его поддерживал в порядке. Говорят, тратил на ремонт половину жалованья, потому что для него дом был не просто жильём, а символом рода.

— Детей нет, — задумчиво повторил Алексей, откладывая бумагу Хрулёва в сторону. — Это объясняет, почему вдова так отчаянно ищет мужа. У неё нет никого, кроме него. Родители умерли, родственники далеко, друзей, судя по всему, не завела. Если он исчез навсегда, она остаётся одна в огромном особняке. С прислугой, деньгами, но без человека, с которым прожила двадцать пять лет.

— Или она хочет получить наследство? — Дмитрий пожал плечами. — Тогда ей не нужно нанимать адвоката. Достаточно объявить мужа умершим и получить всё. Особняк на Английской набережной стоит полмиллиона, не меньше. Плюс земля в Тамбовской губернии, плюс акции, плюс облигации. Если она объявит его умершим, через пять лет всё это станет её.

— Ты циник, Дима.

— Я реалист. Мы видели слишком много семей, где любовь кончается там, где начинаются деньги. Помнишь дело Каретниковых? Жена убила мужа за страховку. А родственники полгода ходили в трауре и плакали на похоронах. Потом оказалось, что она сама подстроила несчастный случай.

— Помню. Но здесь не тот случай. Здесь муж пропал, а жена ищет. Если бы она хотела наследство, она бы не нанимала адвоката, который будет копать. Она бы наняла адвоката, который бы убедил суд объявить мужа умершим.

— Или она умнее, чем кажется, — не сдавался Дмитрий. — И понимает, что, если она не будет искать, полиция заподозрит её. Поэтому она делает вид, что ищет. А на самом деле — просто ждёт.

Алексей не стал спорить. Он открыл зелёную папку и начал просматривать документы. Дмитрий, помолчав, тоже склонился над столом, заглядывая через плечо.

Первое, что бросилось в глаза, — письмо, написанное крупным, нервным почерком, с помарками и зачёркиваниями. Письмо было адресовано Алексею, и в нём не было обычных для таких обращений витиеватостей — только суть, только боль, только надежда, переходящая в отчаяние.

Алексей прочитал вслух, негромко:

«Уважаемый Алексей Николаевич!

Я не знаю вас лично, но много слышала о вас от людей, которым доверяю. Вы — единственный, кто сможет помочь. Мой муж, сенатор Степан Павлович Шереметев, исчез 28 августа сего года. Полиция закрыла дело, сочтя его самоубийцей. Это ложь. Он не покончил с собой. Он знал слишком много о делах, в которые замешаны люди с большими связями. Я уверена, что его убили или похитили.

Я готова платить любые деньги. Мне нужна правда, даже если она окажется страшной.

С уважением,

Надежда Павловна Шереметева»

— «Платить любые деньги», — прочитал вслух Дмитрий, когда Алексей закончил. — Звучит как ловушка.

— Или как отчаяние, — ответил Алексей. — Но ты прав, надо быть осторожным.

Он отложил письмо и взял следующий документ — вырезку из «Правительственного вестника» за 3 сентября 1895 года. Маленькая, короткая заметка, которую поместили в разделе «Происшествия» между сообщением о пожаре в Царском Селе и объявлением о продаже лошадей.

Алексей прочитал вслух:

«ПРОПАЛ БЕЗ ВЕСТИ. Сенатор Степан Павлович Шереметев, проживающий на Английской набережной, 28 августа вышел из дома и не вернулся. Полиция ведёт розыск. Всех, кому что-либо известно о местонахождении господина Шереметева, просят обращаться в сыскную полицию.»

— Коротко, — сказал Дмитрий. — Ни фотографии, ни примет, ни даже возраста. Если бы я не знал, кто такой Шереметев, я бы подумал, что пропал какой-нибудь мелкий чиновник.

— Потому что полиция не хотела шума, — ответил Алексей. — Если пропал сенатор — это скандал. Если пропал сенатор, который расследовал хищения в министерстве — это катастрофа для тех, кто эти хищения устраивал. Поэтому заметку сделали маленькой, незаметной, чтобы никто не обратил внимания.