Владимир Кожедеев – Имперская тень — 2. Дело адвоката Гринева (страница 9)

Он перевернулся на другой бок и наконец уснул — без снов, тяжёлым, тревожным сном человека, который завтра идёт в бой, но не знает, с кем и против кого.

За стеной, в комнате Матрёны, тикали ходики, отсчитывая минуты до рассвета.

Глава 2. След в министерстве путей сообщения

Санкт-Петербург, набережная Фонтанки, дом 117

26 сентября 1895 года, одиннадцать часов утра

Ночной разговор с Варей оставил в душе Алексея странный осадок — не горький, не сладкий, а какой-то тягучий, как патока, которая льётся медленно, и никак не оторвёшься, и хочется попробовать ещё, и боишься, что приторно будет. Беременность жены — это была не радость, нет, радость была, но не та, про которую пишут в романах, когда герой узнаёт, что станет отцом, и падает в обморок от счастья. Это было что-то другое: тяжёлое, как мешок с картошкой, который ты берёшь на плечо и не знаешь, донесёшь ли до дома или упадёшь по дороге.

Он лежал без сна, глядя в потолок, где свет фонарей рисовал причудливые узоры — то лицо старухи, то дерево, то букву «Г», которую он сначала принял за «Гринев», а потом понял, что это просто трещина в штукатурке. Варя спала рядом, положив голову ему на плечо, дышала ровно, глубоко, и иногда, во сне, улыбалась — чему? Своим снам, о которых она никогда не рассказывала, потому что, по её словам, «сон, если его рассказать, не сбудется». Алексей не верил в приметы, но Вариных снов не расспрашивал — у каждого должно быть что-то своё, не для других.

Утром он встал раньше обычного — часы показывали половину седьмого, когда он уже сидел на кухне и пил кофе. Матрёна, заставшая его за этим занятием, всплеснула руками:

— Ох, барин, не выспались опять? Глаза-то красные, как у хорька.

— У хорька глаза чёрные, Матрёна, — ответил он, не отрываясь от чашки.

— А у нашего хорька — красные, потому что он вчера всю ночь мышей ловил. Вы, барин, не хорёк, вы человек. Вам спать надо.

— Высплюсь, когда дело сделаю.

— Когда дело сделаете, тогда новое начнётся. Когда новое начнётся, тогда опять не до сна. Так и помрёте за письменным столом, с пером в руке. — Матрёна вздохнула, перекрестилась на икону в углу кухни — маленькую, медную, которую она привезла из Твери и повесила над плитой, чтобы «еда не пригорала». — Господь с вами, барин. Хоть бы ребёнка дождались.

Ребёнок. Алексей отставил чашку. Он ещё не сказал Матрёне о беременности Вари — не потому, что хотел скрыть, а потому, что не знал, как сказать. Слова вязли в горле, как недоваренная каша.

— Матрёна, — начал он, потом замолчал.

— Что, барин?

— Ничего. Потом.

Матрёна покачала головой, но расспрашивать не стала. Она была мудра той крестьянской мудростью, которая знает: если человек хочет сказать — скажет. Если молчит — значит, не время.

Дмитрий пришёл к девяти, как договаривались. На нём был новый сюртук, который он купил на прошлой неделе — тёмно-синий, с тонкой белой полоской, модный, но не вызывающий. Алексей заметил, что Дмитрий стал следить за одеждой с тех пор, как начал работать помощником: раньше он мог появиться в чём попало, не обращая внимания на пятна и складки, теперь же его костюм всегда был отутюжен, ботинки начищены, галстук завязан строгим узлом.

— Готов? — спросил Алексей, застёгивая пальто.

— Готов. — Дмитрий взял со стола зелёную папку с делом Шереметева. — Только не понимаю, зачем нам в министерство? Вдова сказала, что муж показывал доклад князю Хилкову. Но Хилков — министр, к нему на приём не запишешься за день.

— Мы идём не к Хилкову. Мы идём к его подчинённым. Директорам департаментов. Начальникам отделов. Тем, кто готовил документы для сенатора. Кто-то из них должен знать, куда делись бумаги после того, как Шереметева не стало.

— Ты думаешь, они будут говорить?

— Не будут. Но умеющий слушать услышит и то, что не сказано. Мой отец учил: «Слова — это шум. Истина — в паузах».

Матрёна, вышедшая проводить их в прихожую, перекрестила Алексея широким крестом, потом, подумав, перекрестила и Дмитрия.

— Не сердитесь, барин, — сказала она Дмитрию, который смотрел на неё с лёгким недоумением. — Я всех крещу, кто на дело идёт. У меня рука лёгкая.

— Спасибо, Матрёна, — ответил Дмитрий, скрывая улыбку.

Они вышли на набережную. С утра дождь прекратился, но ветер не утих — он дул с Невы, холодный, пронизывающий, заставлявший прохожих кутаться в воротники и ускорять шаг. Алексей поднял воротник пальто, достал из кармана отцовский компас — старый, разбитый, с вмятиной от пули — и посмотрел на стрелку. Она по-прежнему смотрела на север.

— Который час? — спросил он.

— Без четверти десять, — ответил Дмитрий, глянув на серебряные часы-луковицу. — Если поедем на извозчике, будем на месте через двадцать минут.

— Пошли пешком. Нужно подумать.

Они пошли по набережной Фонтанки, в сторону Летнего сада. Вода в реке была чёрной, гладкой, как полированный гранит, и только редкие льдинки напоминали о том, что осень вступила в свои права. На противоположном берегу тянулись дома — старые, с колоннами и лепниной, доходные, с облупившейся штукатуркой, и казармы, серые, казённые, с маленькими окнами, похожими на глазницы черепа. Город жил своей жизнью, не обращая внимания на двух мужчин, которые шли по набережной с папкой документов и тревогой в глазах.

Алексей думал о вчерашнем — о вдове, о её дрожащих руках, о том, как она сжала платок, когда говорила о муже. И о странной фразе: «Правда убьёт меня». Он слышал такие слова раньше. Их говорили те, кто знал слишком много и боялся сказать. Или те, кто уже сказал и теперь ждал расплаты.

— Дима, — спросил он, не глядя на спутника. — Ты веришь ей? Вдове?

— Не знаю, — честно ответил Дмитрий. — Что-то в ней есть... не то. Как будто она играет роль. Но не нарочно, а сама не зная, что играет. Может быть, она так боится, что даже не понимает, что делает.

— Отец говорил: «Ищи неочевидное». Неочевидное здесь не в том, что она врёт. Неочевидное в том, что она скрывает. И это «что-то» важнее её слов.

Они свернули на набережную, где начинался квартал министерств. Здания здесь были выше, массивнее, с колоннами и портиками, с гербами на фронтонах и флагами, которые трепетали на ветру, как крылья огромных, застывших птиц. Воздух здесь пах иначе — не рыбой и сыростью, а дорогими экипажами и лакейским потом. Это был запах власти.

Здание на Фонтанке, 117, было построено в 1820-х годах для какого-то князя, но потом его выкупила казна, и здесь разместилось Министерство путей сообщения. Архитектор, проектировавший его, явно хотел внушить трепет: высокие колонны, широкие лестницы, огромные двери из морёного дуба с бронзовыми ручками в виде львиных голов. Внутри это впечатление усиливалось: мраморные полы, зеркальные стены, люстры, которые даже днём горели, отражаясь в бесчисленных гранях хрусталя.

Алексей и Дмитрий вошли в вестибюль, где их встретил швейцар в синей ливрее с золотыми галунами — старик с бакенбардами, как у императора Александра III, и с таким важным видом, будто это он, а не министр, управлял ведомством.

— Вы к кому, господа? — спросил швейцар, даже не подумав приподнять фуражку.

— К директору департамента, — ответил Алексей, доставая из кармана визитную карточку. — У нас назначено.

Назначено не было. Но Алексей знал, что в таких местах без назначения не пускают даже дворника, поэтому он сказал первое, что пришло в голову. Швейцар взял визитку, покрутил, посмотрел на свет.

— Присяжный поверенный Гринев, — прочитал он вслух. — К какому именно директору?

— К Петру Андреевичу Оболенскому, — ответил Алексей, вспомнив фамилию, которую нашёл в бумагах вдовы. Оболенский был начальником департамента, где работали чиновники, готовившие документы для сенаторской ревизии.

Швейцар нахмурился, но посторонился.

— Вторая дверь направо, по коридору. Потом налево. Потом прямо. Там спросите.

Коридоры Министерства путей сообщения были длинными, бесконечными, похожими на лабиринт, в котором легко заблудиться и из которого нет выхода. Полы здесь были не мраморными, а деревянными, натёртыми до блеска, и каждый шаг отдавался гулким эхом, разносившимся по всему этажу. Стены были увешаны портретами министров прошлых лет — все они смотрели с высоты своих золочёных рам строго, с укором, как будто говорили: «Вы здесь чужие, вы здесь лишние, идите отсюда, пока не поздно».

Алексей шёл быстро, не оглядываясь. Дмитрий едва поспевал за ним, путаясь в длинных полах пальто и то и дело натыкаясь на углы.

— Лёша, — прошептал он, — откуда ты знаешь этого Оболенского?

— Не знаю. Но он единственный из чиновников, чьё имя фигурирует в документах Шереметева. Именно его департамент проверял подрядчиков. Если кто-то и знает, куда исчезли бумаги, так это он.

— А если он их спрятал? Или уничтожил?

— Тогда мы узнаем это по его глазам. И по паузам. Отец учил: «Когда человек говорит "нет", смотри на его веки. Если они дрогнули — значит, он думает о том, как солгать».

Они нашли кабинет директора департамента — массивная дверь из красного дерева с бронзовой табличкой: **«Пётр Андреевич Оболенский, директор Департамента контроля финансовых отчётов»**. Алексей постучал. Тишина. Постучал ещё раз.

— Войдите, — раздался голос за дверью.

Они вошли.

Кабинет Оболенского был просторным, светлым, с высокими окнами, выходящими на Фонтанку. Мебель — красное дерево, полированное до зеркального блеска. Стены — в тёмно-зелёных шпалерах, на которых висели карты железных дорог Российской империи — Транссибирской магистрали, Николаевской, Варшавской, — все они были перечерчены синими и красными линиями, похожими на кровеносные сосуды гигантского организма, имя которому — империя. На столе — несколько папок, чернильный прибор из малахита, серебряный портсигар и фотография в рамке: красивая женщина в светлом платье и двое детей, мальчик и девочка.