Владимир Кожедеев – Имперская тень — 2. Дело адвоката Гринева (страница 3)

Он взял перо, повертел в пальцах, положил на место. Писать ответ графине он будет завтра. Сейчас — другое. Сейчас — думать.

Дверь в кабинет приоткрылась — бесшумно, настолько, что Алексей не услышал, а почувствовал движение воздуха за спиной. На пороге стояла Варя. В ночной рубашке, босая, с распущенными волосами, которые падали на плечи каштановыми волнами, она казалась девочкой — той самой Катей, которая когда-то сочувствовала дяде Петру и носила ему еду во флигель, скрываясь от матери. Но глаза у неё были уже не девичьи, а взрослые — усталые, внимательные, всё понимающие.

— Ты не ложишься, — сказала она. Это был не вопрос — констатация факта, который она знала и без слов.

— Не могу уснуть, — ответил Алексей, отодвигая папку «Вероятные» в сторону, чтобы Варя не видела — или чтобы не мешать себе видеть её.

— Из-за Харькова? — она подошла, села на край стола — там, где не было бумаг, — положила руку ему на плечо. Пальцы у неё были тёплыми, несмотря на ночную прохладу, пахло от них ванилью — она любила добавлять ваниль в молоко перед сном. — Или из-за чего-то другого?

Алексей взял письмо графини, протянул Варе. Она прочитала — медленно, шевеля губами, как когда-то в детстве, когда училась читать по слогам. Потом подняла глаза.

— Сенатор Шереметев? Я помню его. Он приезжал к отцу в имение, когда я была маленькой. Привозил мне куклу из Петербурга — фарфоровую, с настоящими волосами. Я назвала её Машей. — Варя помолчала, вспоминая. — Он был добрым. И честным. Таких не бывает самоубийц.

— Вот и я так думаю, — сказал Алексей. — Поэтому, наверное, и не могу уснуть. Сижу здесь, в полночь, перебираю бумаги, как какой-нибудь сыщик из дешёвого романа.

— Ты возьмёшься за это дело? — спросила Варя.

— Пока не знаю. Сначала — разобраться, что там, за этим письмом. Кто такая графиня, кто такой её муж, кто те, кто могли быть заинтересованы в его исчезновении. А потом — решать.

Он встал, подошёл к окну. Внизу, на набережной Фонтанки, горел одинокий фонарь — газовый, жёлтый, дрожащий, как свеча на ветру. По тротуару шёл человек в длинном пальто, с поднятым воротником, быстро, почти бегом. Исчез в арке дома напротив — 136-го, где жил старый чиновник из Департамента герольдии, который никогда не выходил из дома после девяти вечера. Кто же это был? Алексей не успел разглядеть.

— Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь, — мой отец говорил: «Победа не приходит одна. Она приводит за собой новые вопросы». Я не понимал тогда, что это значит. Думал, это просто красивые слова, которые говорят старые офицеры, чтобы казаться мудрыми. Теперь понял.

— И что это значит?

— Это значит, что мы выиграли битву, но не войну. Мещерский в Сибири, Долгоруков в крепости, Хомутов мёртв — кто-то убил его, пока мы разбирались в Харькове. Но те, кто стоял за ними, кто давал деньги, кто обещал амнистию, кто писал письма с кличкой «Благодетель», — они остались. И они продолжают играть в свою игру. Тихо. Осторожно. Не высовываясь. А когда высовываются такие, как сенатор Шереметев, они исчезают.

— И ты хочешь им помешать.

— Не я — правда. Я только её провожатый. Ищейка, которая берёт след и идёт по нему, пока не упрётся в стену. А если стена оказывается бумажной — пробивает её.

Варя вздохнула — глубоко, по-бабьи, как вздыхала Матрёна, когда узнавала, что Алексей снова уезжает по делам. Встала, подошла к нему, обняла со спины, прижалась щекой к его спине, к тёплой фланели домашней рубашки.

— Тогда, — сказала она, — иди. Разбирайся. Ищи. Делай то, что должен делать. А я буду ждать. И буду молиться. Потому что кто-то же должен ждать и молиться. Пока другие — ищут и решают.

Алексей повернулся, посмотрел на неё. В полутьме кабинета, освещённой только зелёным абажуром лампы, её лицо казалось старым портретом — из тех, что висят в дворянских особняках и смотрят на потомков с немым укором. Но глаза были живыми. И в них не было укора. Только тихая, спокойная вера.

— Спасибо, — сказал он. — Иди спать. Я скоро.

Варя кивнула, поцеловала его в щёку и вышла, притворив дверь. Алексей остался один.

Он сел за стол, открыл папку «Вероятные», ещё раз перечитал письмо графини. Потом достал из ящика чистый лист бумаги — плотной, хорошей, той самой, которую держал для официальных ответов, — обмакнул перо в чернильницу (серебряную, с бронзовым львом, у которого была отбита лапа — память о неловкости Матрёны) и начал писать.

Он писал медленно, тщательно выбирая слова. Такие письма не терпят суеты.

«Ваше сиятельство, графиня Елена Петровна!

Благодарю Вас за доверие, оказанное мне рекомендацией господина Гурко, которого я имею честь считать своим другом и соратником. Дело, о котором Вы пишете, представляется мне не только сложным, но и крайне важным — не только для Вас и Вашей семьи, но, возможно, для многих других, кто столкнулся с подобным положением.

Я принимаю это дело.

Прошу Вас прислать мне копии всех документов, касающихся исчезновения Вашего мужа: его служебных бумаг, дневников (если он их вёл), записок, писем, которые он получал и отправлял в последние две недели перед исчезновением. Также прошу Вас составить список лиц, с которыми он встречался в этот период, — сослуживцев, знакомых, друзей, даже случайных людей, если Вы о них знаете.

Встретиться с Вами могу в любое удобное для Вас время. Предлагаю среду, 3 октября, в два часа пополудни, в Вашем особняке, если это Вас не затруднит, или в моей приёмной на Фонтанке, 137, если Вам будет удобнее.

С надеждой на скорый ответ и с уверенностью, что истина будет найдена,

Остаюсь Вашим покорным слугой,

Присяжный поверенный А. Н. Гринев.»

Он сложил лист, запечатал в конверт, надписал адрес — «Её сиятельству графине Е. П. Шереметевой, Литейный проспект, 48» — и отложил на край стола. Завтра Матрёна отправит с посыльным. Сегодня — всё, что он мог сделать.

Потом он взял отцовский компас, повертел в руках, погладил вмятину, оставшуюся от пули. Стрелка застыла, указывая на север — туда, где за тысячу вёрст, в забытых Малых Куликах, спала вечным сном капитан Гринев. Или не спал — а смотрел оттуда, из-за облаков, на своего сына, который, как и обещал, не сдавался, не боялся, не отступал.

«Тени прошлого не исчезают, — подумал Алексей. — Они ждут своего часа. И час этот всегда наступает, когда ты меньше всего готов. Вот он, этот час. Письмо. Новое дело. Новые поиски. Новая битва. Начнётся она завтра — или послезавтра, когда мы с графиней встретимся и когда я увижу её глаза. В них — вся правда. В них — вся надежда. В них — вся боль женщины, которая потеряла мужа и не верит, что он ушёл сам.»

Он погасил лампу. В кабинете стало темно — только свет фонаря с улицы пробивался сквозь щели ставен, ложась на пол длинными жёлтыми полосами, похожими на шпалы железной дороги, по которой уходят поезда — в прошлое, в будущее, в никуда. Алексей прошёл в спальню, лёг рядом с Варей, закрыл глаза. Но сон не шёл.

В голове вертелись лица. Профессор Лещинский с его водянистыми, как у мёртвой рыбы, глазами, который вскрывал вены пациентов и смотрел на кровь, как на интересный эксперимент. Пётр Воронцов в рваной шинели, с синим шрамом на шее, который пил дешёвую водку в харьковском трактире и говорил: «Я не прошу прощения. Я просто хочу, чтобы Варя не боялась. И её дети не боялись». Графиня Шереметева — Алексей никогда её не видел, но представлял почему-то маленькой, сутулой женщиной в чёрном платье, сжимавшей в побелевших пальцах кружевной платок, которым она вытирала глаза, когда думала, что никто не видит.

Он заснул под утро, когда небо за окном начало светлеть — сначала серым, потом бледно-розовым, потом золотистым, — а с Невы потянуло сыростью и свежестью, предвещая хороший, но холодный день.

Ему снился отец. Капитан Гринев стоял в сарае, в Малых Куликах, у соломенного чучела, одетого в старый полковой мундир. Того самого, в котором он ходил в атаку под Плевной, того самого, который был пробит турецкой пулей и зашит полковым швецом — криво, но крепко. В руке отец держал не винтовку, не шашку, а обычную палку — ту самую, которой когда-то указывал Алексею на ошибки: «Смотри, сын. Смотри на плечи. Ты пропустил движение. Вот здесь, левое плечо пошло назад — значит, удар правой. А ты не ушёл».

— Смотри, сын, — сказал капитан во сне. — Смотри на плечи. Ищи неочевидное. Решай задачи, которые никто не решает.

— Решил, папа, — ответил Алексей во сне. Он стоял напротив отца, как когда-то, тринадцатилетним мальчишкой, в том же сарае, на том же утрамбованном полу, который помнил тысячи шагов и сотни падений. — Решил одну. Мещерского сослали, Долгорукова посадили. Заговор раскрыт. Император спасён.

— Решил одну, — кивнул капитан, не улыбаясь, но и не хмурясь. — А их много. Каждое исчезновение — это задача. Каждое молчание — это загадка. Каждый человек, который не вернулся домой, — это вопрос, на который кто-то должен ответить.

— Я отвечу, папа. Я научен.

— Знаю. Потому и спокоен.

Капитан повернулся и пошёл к выходу из сарая. В дверях он остановился, оглянулся — и улыбнулся. Той редкой, доброй улыбкой, которую Алексей помнил с детства и которую так редко видел в последние годы, когда подагра скрутила отца и улыбаться стало больно.

— Береги себя, — сказал капитан. — И помни: компас не работает. Но он всегда указывает путь.