Владимир Кожедеев – Имперская тень — 2. Дело адвоката Гринева (страница 2)

Межевой спор в Тверской губернии. Два помещика, два соседа, которые десять лет судились из-за полосы леса в двадцать десятин. Лес давно вырубили, землю распахали, но принцип остался. Каждый требовал своё, потому что «честь дороже денег». Алексей взялся за это дело, потому что ему стало жаль их обоих — стариков, которые, если не помирятся, умрут в судах, не успев увидеть внуков. Он уже послал им проект мирового соглашения. Ждал ответа.

Иск купца второй гильдии Фёдора Кузьмича Лыткина к страховому обществу «Саламандра». Лыткин застраховал товар — партию кожи, которая сгорела на складе по вине рабочих, куривших в неположенном месте. Страховая компания отказала в выплате, сославшись на «форс-мажор» и «нарушение правил хранения». Лыткин, торговавший кожей тридцать лет, стоял на грани разорения. Алексей согласился вести дело за пять процентов от выигранной суммы — потому что Лыткин был честным человеком и никого не обманывал.

Прошение вдовы титулярного советника Анны Ивановны Печёрниковой. Новая вдова, не та, что была в прошлом году. Другие лица, другие беды, но формулировки — те же. «Незаконное лишение пенсии в связи с формальным несоответствием документов». Чиновники, сидевшие в департаменте, требовали справку о том, что муж умер именно на службе, а не дома. Вдова принесла свидетельство о смерти, где было написано: «Скончался от разрыва сердца в присутственном месте». Чиновники не поверили — «присутственное место» могло быть чем угодно, хоть трактиром. Алексей написал жалобу на имя министра. Ждал ответа.

И в самом низу стопки, придавленный всеми этими бумагами, — плотный конверт с гербовой печатью, который заставил Алексея задержать взгляд дольше, чем на остальных.

Конверт был адресован: «Присяжному поверенному А. Н. Гриневу. Набережная Фонтанки, 137. С.-Петербург». Почерк — изящный, женский, с завитушками на буквах, которые выдавали в писавшей выпускницу Смольного института благородных девиц. Обратный адрес — «Её сиятельство графиня Е. П. Шереметева, Литейный проспект, 48».

Алексей знал этот особняк. Старый, ампирный, с колоннами и львами у входа, с чугунной решёткой, на которой позолота облупилась, но дворники каждое утро натирали её до блеска, чтобы не стыдно было перед прохожими. Один из тех домов, где пахнет историей, нафталином и ещё чем-то неуловимым — деньгами, наверное, или властью, которая уже не та, что прежде. Графский род Шереметевых был древним — их предки стояли у трона ещё при Иване Грозном, водили полки в походы, женились на царских родственницах. Теперь, в конце XIX века, они доживали свой век в старых особняках, перебирая фамильные бумаги и вспоминая былое величие. Граф Степан Павлович Шереметев, тайный советник, сенатор, был одним из тех, кто ещё пытался сохранить достоинство рода. Исчез месяц назад.

Алексей разорвал конверт — аккуратно, чтобы не повредить печать, которую, возможно, придётся предъявлять экспертам, — и достал письмо. Бумага была плотной, верже, с водяными знаками в виде графской короны, вензеля «ЕШ» и двуглавого орла — символа того, что письмо отправлено из дома, имеющего право на герб. Почерк — женский, нервный, с прорывами пера на нажимах. Графиня писала быстро, не подбирая слов, не заботясь о каллиграфии — только о смысле. Только о том, чтобы её поняли.

Он прочитал письмо, отложил, потом взял снова и перечитал. Вслух — тихо, чтобы не разбудить Вари, спавшую за стеной:

«Милостивый государь, Алексей Николаевич!

Обращаюсь к Вам по рекомендации Вашего друга, господина Гурко, который посоветовал мне Вас как человека, умеющего «видеть неочевидное». Мой муж, тайный советник, сенатор Степан Павлович Шереметев, исчез месяц назад, 27 августа. Вышел из дома утром, сказал, что едет в Сенат, и не вернулся. Полиция провела обыск, опросила сослуживцев, осмотрела его кабинет. Вердикт: «пропал без вести, вероятно, самоубийство». Но я знаю мужа. Он не был склонен к самоубийству. Он был занят важным делом — пересмотром судебного решения по делу о хищениях в Военном министерстве. Он говорил, что «нашёл нить, которая ведёт на самый верх». Через три дня он исчез. Умоляю Вас, примите это дело. Я готова платить любые деньги. Я не верю в самоубийство.

С надеждой,

Графиня Елена Петровна Шереметева.»

Алексей перечитал письмо в третий раз. «Ведёт на самый верх» — фраза, которая в Петербурге 1895 года значила многое. Самый верх — это министры, это двор, это люди, которых нельзя тронуть без высочайшего соизволения. Сенатор Шереметев — немолодой уже человек, заслуженный, опытный, знавший цену словам, — исчезает после того, как заявляет о важной находке. Полиция закрывает дело за месяц — слишком быстро даже для петербургской полиции, которая не славилась расторопностью и любовью к работе. Значит, кто-то сверху, кто-то с правом отдавать приказы, сказал: «Закрыть». И полиция закрыла. Не потому, что ей заплатили — это было бы слишком мелко. А потому, что пришёл человек с нужным мундиром или нужной бумагой и вежливо, но твёрдо объяснил: «Это дело не вашего ума».

Алексей отложил письмо в сторону, на край стола, туда, где лежала папка с кожаным корешком, на которой было вытеснено золотом: «Вероятные».

Папка «Вероятные» была почти пуста. После дел о «Священной десятине» Алексей разобрал её, переложил документы в сейф, в железное нутро, где лежали отцовский револьвер, завещание, письма, которые нельзя было показывать посторонним, и копии всех бумаг, связанных с заговором. Он оставил в папке только несколько страниц — выписки из газет, короткие заметки, сделанные наспех карандашом, и одну фотографию. Фотографию человека, которого он искал, но пока не нашёл.

«Вероятные» — это дела, которые ещё не поступили официально, но уже требовали внимания. Дела, в которых была какая-то странность, какой-то намёк на то, что полиция ошиблась или соврала, что свидетель был подкуплен, что улики были подброшены. Алексей вёл эту папку по совету отца, сказанному однажды зимним вечером, когда они сидели у печи в Малых Куликах и разбирали старые бумаги.

«Если чувствуешь, что дело нечисто, не жди, пока его принесут, — говорил капитан Гринев, постукивая трубкой о каминную решётку. — Иди сам. Ищи. Копай. Потому что, пока ты ждёшь, правду могут закопать так глубоко, что никто никогда не найдёт. Ни ты. Ни твои дети. Ни внуки. А правда, которая не найдена, — это не правда. Это ложь, которую все приняли за правду.»

Алексей достал папку, положил в неё письмо графини. Добавил лист чистой бумаги, на котором написал карандашом — крупно, во всю ширину, чтобы видно было даже при тусклом свете лампы:

«ДЕЛО № 17. ШЕРЕМЕТЕВ, Степан Павлович, тайный советник, сенатор.

Исчез: 27 августа 1895 года.

Обстоятельства: вышел из дома утром, не вернулся.

Версия полиции: «вероятное самоубийство».

Версия графини: убит или похищен за связь с делом о хищениях в Военном министерстве.

Ключевая фраза сенатора: «нашёл нить, которая ведёт на самый верх».

Вопросы:

1. Кто «наверху»?

2. Кто заказал закрытие дела?

3. Жив ли сенатор?

4. Если мёртв — где тело?

5. Если жив — где он?»

Он посмотрел на написанное и задумался. Вопросы были правильными, но ответов не было. Пока не было.

В это время года — в конце сентября, когда сумерки в Петербурге тянутся долго, потому что солнце уже устало подниматься высоко, — ночь не наступает сразу. Она подкрадывается, задерживается у окон, заглядывает в щели ставен, шуршит опавшими листьями по тротуарам. Алексей сидел неподвижно, глядя в темноту за окном, и думал о том, как много в этом городе исчезающих людей.

Факт эпохи (из архивов Санкт-Петербургского градоначальства за 1894 год): в 1895 году в Санкт-Петербурге бесследно исчезло 327 человек. Мужчины, женщины, дети, старики. Некоторые находились — в Неве, в подвалах, на пустырях за Московской заставой, в общих могилах на Смоленском кладбище. Большинство — нет. Их имена вносили в списки, списки ставили на полку, полку задвигали в шкаф, шкаф запирали, а ключ выбрасывали. Полиция не любила такие дела. Они требовали времени, денег, связей, контактов с теми, кто не хотел контактов. Проще было списать на самоубийство или на отъезд за границу — тем более что многие действительно уезжали за границу, потому что в Петербурге становилось тесно, душно, страшно. Тем более если в деле фигурировало высокопоставленное лицо, и кто-то сверху шептал: «Закройте. Не позорьте ведомство».

Алексей знал эту механику. Он сталкивался с ней в деле Долгорукова, когда жандармы пытались замять улики, когда Дурново давил на следователей, когда Мещерский угрожал свидетелям. Тогда он победил. Но победил ли он на самом деле? Заговорщиков наказали, их имена прозвучали в суде, их приговоры были оглашены. Но система осталась. Та же самая система, которая позволяла чиновникам красть, убивать, исчезать, а потом возвращаться на службу, будто ничего не случилось. Дурново, уволенный в 1895 году, уже строил планы возвращения — и, как знал Алексей, эти планы были небеспочвенны. Через десять лет он станет министром внутренних дел. Тот самый человек, который не мешал заговору, который ждал, кто победит, чтобы примкнуть к сильному.

«Тени прошлого не исчезают, — подумал Алексей. — Они ждут своего часа. И час этот всегда наступает, когда ты меньше всего готов. Вот он, этот час — письмо графини Шереметевой. Новый след. Новая тайна. Новая битва, в которую я, кажется, уже втянут, даже не успев дать согласие».