Владимир Кожедеев – Гарденин и зеркала (страница 5)

Гарденин закрывает глаза на мгновение — сердце стучит, в висках пульсирует, и он чувствует, как холодный пот выступает на лбу, несмотря на духоту будуара. Он делает глубокий вдох, стараясь успокоить дыхание, и открывает глаза. Он смотрит в зеркало, стараясь не видеть свое лицо, а то, что находится за ним, в глубине, за стеклом, за темной поверхностью, которая кажется непроницаемой. И вдруг он замечает: в зеркале, в глубине, за его собственным отражением, стоит кто-то еще. Маленькая фигура в черном платье, с вуалью на лице, с руками, сложенными на груди, как у покойницы. Княгиня.

Но она стоит позади него. Он оборачивается — позади никого. Княгиня стоит рядом с ним, плечом к плечу, и тоже смотрит в зеркало. Но в отражении она находится на три шага дальше, чем в реальности, как будто стекло сместило ее назад, вглубь, в другое пространство.

— Вы видите ее? — спрашивает княгиня, и голос ее дрожит — впервые за весь вечер, впервые с той минуты, как она открыла дверь. — Там, в глубине. Она идет за мной уже две недели. Каждую ночь я просыпаюсь и вижу ее у изголовья. Каждое утро я подхожу к зеркалу и вижу, что она стоит ближе, чем накануне. Она — не я. Она — мое отражение, но она больше не повторяет мои движения. Она живет своей жизнью. И она хочет занять мое место.

Гарденин смотрит в зеркало и видит, как фигура в черном платье медленно поднимает руку — тонкую, бледную, с длинными пальцами, — и касается плеча его отражения. Прикосновение легкое, почти невесомое, но в тот же миг он чувствует, как кто-то касается его плеча сзади — тепло, явственно, пальцами, которые оставляют след на ткани шинели. Он оборачивается с резкостью, от которой у него хрустит шея, — но за его спиной никого. Только пустой будуар, только мерцающие свечи, только тени, которые пляшут на стенах, как призраки. Но касание было реальным. Он чувствует его до сих пор — там, на левом плече, как клеймо, как знак.

— Она уже здесь, — шепчет княгиня, и голос ее становится чужим, более глубоким, с легким, едва уловимым акцентом. — Она выходит. Она будет жить за меня. А я уйду. Как Эдуард. Как Сомов. Мы все уйдем, один за другим, и нас заменят те, кто живет за стеклом. Вы не понимаете, господин следователь. Вы думаете, что это безумие. Но это реальность. Самая настоящая, самая жестокая реальность, которую я когда-либо знала.

Гарденин чувствует, как холод поднимается по его позвоночнику, как ледяная рука сжимает его сердце и заставляет его биться реже, медленнее, с перебоями. Он хочет уйти, убежать из этого дома, из этого будуара, из этого города, который кишит отражениями, — но ноги не слушаются. Он стоит как вкопанный и смотрит в зеркало, в глубину, где стоит другая княгиня — и улыбается. Улыбкой, которую он уже видел сегодня. Улыбкой Сомова. Широкой, до ушей, с мелкими, слишком острыми зубами.

— Она не ваше отражение, — шепчет Гарденин, и голос его срывается, превращаясь в хриплый, надрывный шепот. — Она не ваше. Она — отражение Сомова. Он записал себя на ваше зеркало. Он живет в нем. Он хочет выйти через вас. Он использует вас как дверь.

— Мы все хотим выйти, — говорит княгиня, но теперь ее голос окончательно меняется: он становится глубже, мужским, с той же металлической нотой, что и у профессора. — Но только один из нас сможет. Кто — покажет время.

Гарденин отшатывается от зеркала, задевает плечом подсвечник, который падает на пол с глухим звоном, свеча гаснет, оставляя в воздухе тонкую струйку дыма. Он падает на колени, смотрит вверх, на княгиню, которая возвышается над ним, как статуя, как изваяние, как черный монумент.

— Кто вы? — шепчет он, и голос его дрожит, как лист на ветру. — Кто вы на самом деле?

Она медленно, с церемонной торжественностью, поднимает вуаль. Под ней — лицо княгини Трубецкой: правильные черты, тонкая кожа, аристократическая бледность, высокие скулы. Но глаза — не ее. Глаза — серые, с желтым отливом, как у Сомова, как у больного животного. И улыбка — та самая, которую он видел в зеркале, широкая, до ушей, с мелкими, острыми зубами.

— Я — та, которая останется, — отвечает она, и голос ее — это уже не ее голос, это голос Сомова, густой и звонкий, как колокол. — А вы — тот, который уйдет. Но не сегодня. Сегодня вы еще нужны мне. Вы нужны, чтобы разбить зеркала. Чтобы освободить меня. А когда вы сделаете это — я займу ваше место. И вы станете никем. Вы станете тенью, которая бродит по пустым комнатам и никого не находит.

Гарденин вскакивает на ноги, резко, почти падая, хватается за стену, чтобы не упасть, и бежит к двери. Он сбегает по винтовой лестнице, перескакивая через три ступени, чуть не ломая ногу на последнем пролете, и вылетает на улицу, в холод, в ветер, в спасительный мрак. Он бежит по набережной, не разбирая дороги, и ветер бьет в лицо, разрывает дыхание, забивает снег в глаза и рот. Он бежит, потому что знает: за ним следят. Кто-то смотрит на него из каждого окна, из каждой лужи, из каждого куска стекла, из каждой витрины, которая отражает свет фонарей. Он бежит, пока ноги не отказывают, пока в груди не вспыхивает острая, режущая боль, и он останавливается у моста через канавку, хватается за чугунные перила, сгибается пополам и кашляет — долго, мучительно, надрывно, с металлическим привкусом во рту. Он вытирает губы платком и видит на ткани красное пятно — большое, яркое, расползающееся, как клякса на белой бумаге.

Он поднимает голову и смотрит в черную воду канавки, которая не замерзает даже в такой мороз. И в отражении — в этой темной, подвижной поверхности — он видит не себя. Он видит Сомова, который стоит за его спиной, положив руку на плечо, и улыбается той же улыбкой, той же широкой, звериной улыбкой, которую он видел в будуаре, в прихожей, в воде Мойки. Сомов стоит прямо за ним, касается его плеча — того самого места, которого коснулось отражение княгини, — и его пальцы холодны, как лед.

Гарденин закрывает глаза. Сжимает веки так сильно, что перед глазами вспыхивают искры, и считает до десяти, как учил себя когда-то, в другую жизнь. Когда он открывает их снова — вода пуста. Только его собственное лицо, бледное, искаженное болью, с красными пятнами на губах.

Но он знает: Сомов не ушел. Сомов просто ждет. Ждет, когда Гарденин закроет глаза навсегда, когда его легкие откажут, когда сердце остановится, и он станет пустым, как выеденное яйцо. И тогда Сомов войдет в него, как входят в открытую дверь, и займет его место, и будет ходить по этому городу в его теле, дышать его легкими, говорить его голосом.

Гарденин стоит у перил, и ветер треплет его волосы, забивается под воротник шинели, и снег падает на его лицо, тает на коже, смешиваясь с потом и кровью. Он смотрит на воду, которая отражает небо — черное, беззвездное, бесконечное, — и вдруг понимает, что смотрит в бездну. Бездну, которая смотрит в него. И в этой бездне он видит не только свое отражение, но и все те отражения, которые когда-либо жили в стекле, в воде, в глазах других людей. Они смотрят на него, и он чувствует, как они тянутся к нему, как хотят войти в него, занять его место, сделать его одним из них.

Он отрывается от перил, делает шаг назад, потом еще один, потом разворачивается и идет прочь — быстрым, почти бегущим шагом. Он не знает, куда он идет. Он знает только, что должен найти ответ. Что должен понять, как остановить это. Как разбить зеркала, не выпуская того, что в них живет. Как спасти себя, прежде чем станет слишком поздно.

Но где-то глубоко внутри, в той части души, которую он не показывал никому, он знает: уже слишком поздно. Сомов уже внутри него. Он видел это в воде. Он видел это в будуаре. Он видел это в прихожей на Мойке. И теперь, когда он идет по пустынной набережной, он чувствует, как чей-то голос шепчет у него в голове: "Ты уже не один. Мы идем с тобой. Мы всегда идем с тобой".

Он закрывает глаза на мгновение, и когда открывает их снова — он видит свое отражение в темном окне проезжающего экипажа, и отражение улыбается ему чужой улыбкой, широкой, до ушей, с мелкими, острыми зубами.

Глава 4. Анатомия отражения

Он не спит третью ночь. Третью ночь подряд Гарденин лежит на продавленном диване в своем кабинете на Морской, укрывшись шинелью вместо одеяла, и смотрит в темный, сырой потолок, с которого свисают длинные, пыльные паутины, похожие на паучьи сети, сотканные из времени. Сон не приходит — вместо него приходит тяжелая, вязкая дремота, в которой он слышит голоса: Сомова, княгини, Клейста, — и все они говорят одно и то же, на разных языках, но с одинаковой интонацией: "Ты уже один из нас. Ты уже не один". Он просыпается с криком, садится, хватает воздух ртом, и сердце его колотится так сильно, что кажется, вот-вот пробьет ребра. В углах комнаты громоздятся папки с нераскрытыми делами — убийство ростовщика на Сенной, кража бриллиантов у баронессы Шталь, подлог векселей в купеческом банке. Все это теперь кажется ему далеким, почти нереальным, как сны другого человека, как чужое прошлое, которое он случайно присвоил. Есть только одно дело — дело о зеркалах, о мертвецах с чужими улыбками, о профессоре, который застрелился, глядя в стекло, и о том, как он сам, Гарденин, видел в отражении лицо Сомова, когда тот стоял перед ним живой и холодный, как статуя.