Владимир Кожедеев – Экспонат N 147 (страница 3)

Так думал Афанасий Модестович до тех пор, пока в один морозный декабрьский день в музей не пожаловал необычный посетитель.

Это случилось семнадцатого декабря. С утра валил снег, крупный, липкий, обещавший к вечеру превратить петербургские улицы в непролазную целину. Посетителей в музее было мало – обычное дело для буднего дня, да ещё в такую погоду. Афанасий Модестович сидел в своей сторожке, переписывая набело ежемесячный рапорт о температурном режиме, когда услышал тяжёлые шаги в коридоре. Шаги были не служительские – те ходили тихо, привыкнув к музейной благоговейной тишине. Эти шаги звучали уверенно, хозяйски, с лёгким постукиванием трости о паркет.

В дверь постучали – два коротких, властных удара.

– Войдите, – сказал Афанасий Модестович, поднимаясь из-за стола.

На пороге стоял господин лет сорока пяти, высокий, худощавый, с аккуратно подстриженной русой бородкой и быстрыми серыми глазами, которые, казалось, замечали всё и сразу. На нём был дорогой, но не кричащий сюртук из тёмно-синего сукна, отличные замшевые перчатки, которые он держал в левой руке, и трость с набалдашником из слоновой кости – Афанасий Модестович отметил это про себя, ибо набалдашник был вырезан в виде головы моржа.

– Господин Стахович? – осведомился гость, чуть склонив голову. Голос у него был тихий, вкрадчивый, с едва уловимой нерусской интонацией.

– К вашим услугам, – Афанасий Модестович указал на единственный свободный стул. – Чем могу быть полезен?

Гость представился: Павел Николаевич Велесов, коллекционер, член Императорского Общества любителей древностей. Он говорил неторопливо, со вкусом, и каждое его слово, каждый жест выдавали человека, привыкшего, чтобы его слушали и исполняли.

– Я наслышан о вашей коллекции, Афанасий Модестович, – сказал Велесов, окидывая взглядом тесную сторожку, заваленную бумагами. – И в особенности – о некоторых предметах из собрания графа Строганова. Меня интересует один экспонат. Резная моржовая кость. Обозначенная в описи под номером сто сорок семь.

Афанасий Модестович внутренне напрягся, но виду не подал. Он привык к вопросам о коллекции, но обычно их задавали профессора или студенты, а не столичные коллекционеры с тростью из моржового клыка.

– Экспонат находится в зале номер семь, – ровным голосом ответил он. – Доступен для обозрения в часы работы музея. Если вы желаете получить научную консультацию, вам следует обратиться к хранителю коллекции, господину Штейну.

– О, я уже беседовал со Штейном, – Велесов небрежно махнул рукой, и в этом жесте Афанасию Модестовичу почудилось что-то пренебрежительное. – Но Штейн – учёный. Он видит в предмете лишь объект для диссертации. А я, знаете ли, коллекционер. Меня интересует иная сторона.

Он помолчал, разглядывая стопку газет на столе, затем перевёл взгляд на смотрителя. В серых глазах его блеснуло что-то хищное, но тут же погасло.

– Я слышал любопытные истории об этом предмете. Говорят, он обладает… необычными свойствами. Вы, как человек, проводящий здесь много времени, должны были заметить.

– Я смотритель, сударь, – Афанасий Модестович выдержал его взгляд. – Моё дело – следить за порядком и сохранностью. За свойствами экспонатов пусть следят учёные.

– Разумеется, разумеется, – Велесов улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз. – Я и не настаиваю. Просто хочу предложить музею сделку. Я готов приобрести этот предмет для своей коллекции. На условиях, весьма щедрых. Деньги, обмен на равноценные экспонаты из моего собрания – что угодно. Я уже имел предварительный разговор с господином директором, но он, как водится, тянет с ответом. – Велесов поднялся, одёрнул сюртук. – Я зайду ещё. А вы, Афанасий Модестович, будьте любезны, присмотрите за моим будущим приобретением. Оно, говорят, капризное.

Он усмехнулся чему-то своему, кивнул и вышел, оставив после себя лёгкий запах дорогого одеколона и смутную тревогу, которая поселилась где-то под ложечкой у Афанасия Модестовича.

Тревога эта усилилась на следующий день.

Утром, обходя залы, Афанасий Модестович обнаружил, что бархатная драпировка на витрине номер сто сорок семь сдвинута. Всего на вершок, но достаточно, чтобы сквозь щель можно было разглядеть экспонат. Крест, примотанный бечёвкой, висел криво, словно его трогали.

– Степан! – позвал он сторожа, старого солдата, спавшего на стуле у входа в египетский зал. – Ты вчера вечером в седьмой зал заходил?

Степан, человек простой и честный, вскочил, вытянулся:

– Никак нет, Афанасий Модестович. Я по инструкции – вечером все двери запер, проверил, и в сторожку. Не заходил.

– А кто заходил? Из служителей?

– Никого не было. Только тот барин вчерашний. Я его в четыре часа выпускал, он ещё спрашивал, где у вас кабинет. Может, он после и вернулся? Я-то уже спать завалился…

Афанасий Модестович нахмурился. Он знал, что служители после закрытия музея частенько засыпали на постах, а ключи от запасных выходов хранились в сторожке, куда имел доступ едва ли не каждый. Пропажа драгоценностей из Эрмитажа три года назад показала, что даже самые охраняемые музеи не застрахованы от воровства.

Но зачем вору кость? Продать? Но тогда зачем этот визит, эти расспросы, это предложение купить?

Велесов не был похож на вора. Он был похож на человека, который привык получать желаемое законным путём. Однако в его повадках было что-то от охотника, который сперва изучает дичь, а уж потом нажимает на курок.

Афанасий Модестович вернулся в сторожку и раскрыл свою тетрадь.

«18 декабря. Посетитель – Велесов П.Н., коллекционер. Проявлял настойчивый интерес к № 147. После его визита драпировка витрины нарушена. Предполагаю, что господин Велесов вернулся в музей после закрытия неофициальным путём. Цель – осмотр экспоната без свидетелей. Мотив – неясен. Если ему нужно просто купить предмет, зачем осматривать его тайно?»

Он поставил дату и задумался. Мысли его текли медленно, но верно, как всегда. Если Велесов – не просто коллекционер, а человек, которому предмет нужен любой ценой, он может пойти на подлог. Подкупить чиновника, изменить опись, объявить экспонат "утраченным по ветхости". Такое случалось. Или ещё проще: нанять людей, которые просто вынесут витрину ночью, воспользовавшись халатностью служителей.

Афанасий Модестович посмотрел на календарь. До Рождества оставалось неделя. Музей перед праздниками работал с перебоями, служители часто отлучались, сторожей не хватало – кто в запой, кто к родне. Самое удобное время для кражи.

Он принял решение.

В тот же день Афанасий Модестович отправился к хранителю коллекции, барону Штейну – человеку учёному, близорукому, погружённому в свои каталоги настолько, что реальный мир со всеми его опасностями существовал для него лишь на страницах фолиантов.

Барон Штейн, худой, сутулый, с вечно взлохмаченной седой шевелюрой, сидел в своей каморке, заваленной папками с гранками. На столе перед ним лежала открытая книга – последний номер "Археологических вестей" со статьёй о строгановской коллекции.

– Афанасий Модестович! – обрадовался он, увидев смотрителя. – Вы вовремя! Посмотрите, что пишут о нашем экспонате! Господин Велесов опубликовал заметку, где утверждает, что резьба на обороте – не корвет, а шведский шняк XVII века! Представляете? Шведский! Я, разумеется, готовлю опровержение, но…

– Барон, – перебил его Афанасий Модестович, опускаясь на стул. – Я хочу поговорить о господине Велесове. Он был здесь вчера.

– Да-да, чудесный образованный человек, – Штейн поправил очки. – Предлагает обменять наш экспонат на три сарматские фибулы из своей коллекции. Директор в раздумьях, но я, признаться, против. Номер сто сорок семь – уникален. Его место в нашем музее, а не в частном собрании.

– Он предлагал вам деньги? – спросил Афанасий Модестович.

– Деньги? – Штейн наморщил лоб. – Нет, кажется, только обмен. Хотя… – он порылся в бумагах, – вот, он оставил записку. Я хотел показать её директору.

Афанасий Модестович взял листок. Бумага была плотная, с вензелем "В" в углу. Короткая записка гласила:

«Уважаемый барон, позвольте предложить Вам лично, вне зависимости от решения музея, вознаграждение за содействие в передаче экспоната № 147 в моё собрание. Размер вознаграждения Вы определяете сами. Велесов».

Афанасий Модестович перечитал записку дважды. Всё становилось на свои места. Велесов не просто хотел купить экспонат – он пытался подкупить хранителя. И если Штейн, человек честный, отказался, найдутся другие. Сторожа. Уборщики. Кто угодно за тысячу рублей.

– Барон, – сказал он, возвращая записку. – Я прошу вас сделать две вещи. Первое: сообщить директору о попытке подкупа. Второе: разрешить мне на время праздников взять экспонат под личный надзор.

– Личный надзор? – Штейн удивился. – Но это нарушение инструкции. Экспонаты не покидают залов без письменного распоряжения…

– Экспонаты не покидают, – согласился Афанасий Модестович. – Но я могу покидать залы вместе с ними? Нет, я не о том. Я хочу переночевать в зале номер семь. Несколько ночей. Под предлогом проверки отопительной системы – трубы там старые, того гляди лопнут. А на самом деле – присмотреть за витриной.

Штейн смотрел на него с недоумением, но в глазах смотрителя было что-то такое, что заставило учёного согласиться.