Владимир Кожедеев – Экспонат N 147 (страница 4)

– Хорошо, – сказал барон. – Я оформлю это как технический осмотр. Но Афанасий Модестович… вы что-то не договариваете. Что вас тревожит?

– Тревожит, барон, то, что этот экспонат привлекает не только учёных. А в тёмное время, когда музей пустеет, находятся люди, для которых древности – лишь способ наживы. Или что-то похуже.

Вечером того же дня Афанасий Модестович перетащил в зал номер семь старую солдатскую койку, одеяло и ту самую лампу "молнию", с которой обходил музеи по ночам. Он установил койку в нише за колонной, откуда видна была вся витрина, но сам он оставался незаметным для случайного взгляда.

Перед уходом последнего служителя он проверил замки на дверях. Дверей в зал номер семь было две: парадная, из главной анфилады, и служебная, из коридора, где хранились мётлы и вёдра. Служебная дверь запиралась изнутри на тяжёлую задвижку – старую, ещё строгановских времён. Афанасий Модестович лично задвинул её, проверил, и ключ от парадной положил в карман жилета.

Затем он сел на койку, закутался в шинель и стал ждать.

Мысли его были тяжелы. Он думал о том, что, возможно, сгущает краски. Что Велесов – просто богатый чудак, коллекционирующий редкости, а записка с предложением взятки – обычное дело для мира, где всё продаётся и покупается. Что кость, быть может, и вправду не более чем кость, а все странности – плод его больного воображения.

Но он вспомнил лунный свет, оживающую резьбу, запах соли на дубовом полу – и сомнения ушли.

Ночь тянулась медленно. В зале было холодно, несмотря на тёплую шинель. Лампа "молния" тускло освещала колонны, витрины, скелеты мамонта, похожие в полумраке на допотопных чудовищ. Время от времени Афанасий Модестович вставал, подходил к витрине номер сто сорок семь, проверял драпировку. Кость лежала неподвижно. Ни свечения, ни гула. Словно затаилась, чувствуя, что за ней следят.

Под утро, когда небо за окнами начало сереть, он провалился в короткий, тяжёлый сон. Приснилось ему море – чёрное, ледяное, с гребнями пены, похожими на седые бороды. В море шёл корабль с надутыми парусами, а на берегу стоял олень и смотрел на корабль человеческими глазами.

Он проснулся от скрипа.

Скрип шёл от служебной двери. Кто-то осторожно, но настойчиво пытался сдвинуть задвижку.

Афанасий Модестович замер. Сердце его заколотилось где-то в горле, но рука уже нащупала под одеялом тяжёлый фонарь. Он не зажигал лампу, только прислушивался.

Задвижка скрипнула ещё раз. Потом – тишина. Затем – шёпот, едва различимый за толстой дверью:

– Не идёт. Заперто изнутри.

– А с парадной? – второй голос, низкий, хриплый.

– Там ключ у старика. Надо было брать, когда он спал.

– Дурак. Я говорил – надо было раньше. Пока он свою драпировку не повесил. Теперь сторожей разбудим.

– Да чего он там сторожит? Кость как кость. Велесов сказал – если не выйдет купить, то вынести. А вынести можно в любой день. Старик не будет же вечно здесь спать.

– Велесов сказал – до Рождества. Чтобы к празднику уже было у него. Ты понял? До Рождества.

Шаги удалились. Задвижка больше не скрипела.

Афанасий Модестович сидел на койке, сжимая фонарь так, что пальцы онемели. Он узнал голоса. Первый принадлежал Степану, сторожу, который клялся, что "никого не было". Второй – молодому служителю Петру, которого барон Штейн нанял месяц назад помогать с каталогом.

Свои. Свои люди. Те, кому он доверял ключи и кому поручал охрану музея по ночам.

Он медленно выдохнул и зажёг лампу. Свет ударил по витринам, по скелетам, по бархатной драпировке, за которой лежала кость. Он подошёл к витрине, отодвинул ткань и долго смотрел на резную поверхность, на оленя и корвет, на тонкую трещину, что разделяла их.

– Вот, значит, как, – сказал он негромко. – Ты ищешь себе хозяина, а нашли тебя воры. Или не только воры? Велесов этот – он кто? Коллекционер? Или тоже чувствует, что ты не простая кость? Может, ищет твою силу?

Кость молчала. Но в тусклом утреннем свете Афанасию Модестовичу показалось, что олень на её поверхности чуть повернул голову – к нему, словно прислушиваясь.

– Не отдам, – сказал он твёрдо. – Пока я здесь, не отдам. А там – будь что будет.

Он задвинул драпировку, проверил замок на служебной двери и сел писать в своей тетради:

«19 декабря, 6 часов утра. Подслушан разговор сторожей Степана и служителя Петра о похищении № 147 по заказу господина Велесова. Срок – до Рождества. Задвижка служебной двери была тронута. Замысел подтверждён. Принял решение: экспонат из зала не выносить, но принять меры к его сокрытию в пределах музея, в месте, известном только мне. Сегодня же составлю подложную опись для отвода глаз. Барону Штейну сообщу лишь самую необходимую часть. Директору – после праздников. Если доживу».

Он поставил дату, закрыл тетрадь и спрятал её в нагрудный карман шинели.

За окнами вставало декабрьское солнце – бледное, холодное, словно нехотя освещающее город, где готовилась кража, а может быть, и нечто большее, чем кража.

В тот же день Афанасий Модестович предпринял действия, о которых не написал в тетради, ибо знал: бумаги могут попасть в чужие руки.

Он дождался, когда барон Штейн уйдёт обедать, и заперся в зале номер семь. Затем, достав из кармана ключ, который хранил при себе двадцать лет и никому не показывал, он открыл потайной шкаф в стене за скелетом мамонта.

Шкаф этот был заложен ещё при строительстве здания – глубокая ниша, куда когда-то ставили запасные светильники. Потом о ней забыли, заложили фанерой, задвинули скелетом. Афанасий Модестович обнаружил её случайно, десять лет назад, меняя прогнившие доски пола. С тех пор ниша служила ему тайником для личных вещей – старых писем, сбережений, запасных ключей.

Теперь он решил использовать её для экспоната.

Он снял с витрины бархат, открыл стеклянную крышку и впервые за много лет взял кость в руки. Она была холодной – не той холодной, какой бывает старая кость в холодном помещении, а какой-то глубинной, идущей изнутри. От неё пахло морем, водорослями, льдом – запах был настолько сильным, что у Афанасия Модестовича защипало в носу.

– Ну, пойдём, – сказал он тихо. – Побудешь у меня, пока шум уляжется.

Он завернул кость в чистую холстину, затем в бархат, затем в кожаную сумку, которую носил для продуктов. Сумку положил в нишу, задвинул фанерой, задвинул скелетом. Поверх всего бросил старые тряпки и ведро с песком – для пожарной безопасности.

Затем он вернулся к витрине, закрыл её, но внутрь положил то, что приготовил заранее: кусок старой, выбеленной временем кости, найденный на чердаке, грубо обточенный, похожий на оригинал издали, но не имеющий ни резьбы, ни истории.

Подложный экспонат он завернул в бархат, задрапировал витрину, повесил крест и отошёл, оценивая работу.

Издалека, через мутное стекло, разглядеть подмену было невозможно. А ближе никого не подпустят – до Рождества музей работал только для публики, а публика к витринам не прикасалась.

Тетрадь он перепрятал в другой тайник – под половицей в сторожке.

Оставалось самое трудное: делать вид, что ничего не случилось. Улыбаться Степану, здороваться с Петром, спокойно отвечать на вопросы о том, не случилось ли чего в зале номер семь.

Он сидел в сторожке, перебирал бумаги и ждал. Ждал, когда они решатся. Ждал, когда придёт Велесов. Ждал, что будет в ту ночь, которую он провёл не в зале – назло врагам, чтобы они думали, что он успокоился.

В тетради на новой странице он написал только одно:

«Жду. Всё готово. Господь да управит».

За окном темнело. До Рождества оставалось шесть дней.

Из дневника Афанасия Модестовича Стаховича, запись от 20 декабря 1888 года:

«Сегодня Степан спросил, не собираюсь ли я снова ночевать в седьмом зале. Сказал, что „беспокоится за моё здоровье“. Глаза у него при этом бегали. Ответил, что трубы починил, больше не нужно. Видел, как он переглянулся с Петром. Значит, будут действовать в ближайшие ночи. Ключ от парадной двери всегда при мне. Служебную задвижку я смазал маслом – пусть скрипит тише, когда будут ломиться. Им и в голову не придёт искать экспонат в стене за мамонтом. А если и придёт – там теперь ведро с песком и старые тряпки. Кость лежит глубже, за фанерой. Никто не найдёт».

«Странно, но с тех пор, как я спрятал её, в музее стало тихо. Ни гула по ночам, ни запаха соли. Даже в зале номер семь воздух стал обычный, музейный. Неужто и вправду успокоилась? Или затаилась, как и я, ждёт своего часа?»

«Велесов обещал прийти завтра. Говорят, приедет с каким-то учёным из Берлина. Буду наблюдать».

«Господи, храни музей».

Глава 5. Охотник за костью

Павел Николаевич Велесов не был тем, кем казался. В петербургских гостиных его знали как богатого коллекционера, наследника сибирских золотопромышленников, человека с тонким вкусом и обширными связями. Он появлялся на вернисажах, жертвовал деньги на археологические экспедиции, состоял в переписке с европейскими музеями. Его коллекция древностей считалась одной из лучших в частных руках – там были скифское золото, византийские эмали, редкостные старообрядческие иконы.

Никто не знал, что за всем этим стоит иное – страсть, граничащая с одержимостью, и знание, которое он тщательно скрывал от непосвящённых.

Велесов искал не просто древности. Он искал вещи, которые сохранили в себе память о чём-то, что наука называла суеверием, а древние – силой.