Владимир Кожедеев – Доверенные лица императорского двора (страница 5)

– Но зачем? Что там?

– «Коломбина», – медленно сказал Гаршин. – В итальянской комедии Коломбина – служанка, умная, хитрая, всегда знает больше, чем говорит. Она помогает влюблённым, но сама никогда не попадает в ловушку. Если ваш друг назвал это «Коломбиной в крепости», значит, речь не о человеке. Речь о тайнике. О месте, где спрятано нечто, что может всё объяснить. И ваша дочь туда пошла.

Он поднялся, чувствуя, как нога отказывается слушаться, но не позволяя себе показать боль.

– Я найду её. Но вы должны мне кое-что пообещать, Лев Ильич.

– Всё что угодно.

– Не вмешиваться. Сидеть дома. Никуда не выходить. Ваш друг мёртв, потому что что-то знал. Вы знаете то же самое, и вы следующий. Если с вами что-то случится, я не смогу помочь вашей дочери.

Нестеровский кивнул, и Гаршин увидел в его глазах благодарность, смешанную с тем самым бессильным страхом, который он так хорошо знал.

Гаршин вышел на Сергиевскую. Туман рассеялся, и над крышами показался шпиль Петропавловского собора, чёрный на фоне серого неба. Часы на колокольне показывали половину третьего.

Крепость. Там, в казематах Трубецкого бастиона, тридцать лет назад держали тех, кого нельзя было судить, но нельзя было и отпустить. Там прятали тайны, которые могли потрясти империю. И туда, в самое сердце этой каменной тюрьмы, ушла семнадцатилетняя девочка с маской Арлекина в руках.

– Сомов, – сказал Гаршин, когда его друг, словно из темноты, материализовался рядом. – Мы идём в крепость.

– Сейчас? – Сомов оглянулся на часы. – Лев Ильич, туда без пропуска…

– У меня есть пропуск. – Гаршин достал из кармана пожелтевший лист, скреплённый сургучной печатью. – Старый, но до сих пор действительный. Ещё с тех пор, как я служил в канцелярии. Там написано: «Предъявитель сего имеет право доступа во все казённые учреждения Санкт-Петербурга в связи с исполнением служебных обязанностей». Пока никто не отменил.

Сомов посмотрел на бумагу, на Гаршина, снова на бумагу.

– Вы, Лев Ильич, – сказал он наконец, – удивительный человек. Но вы понимаете, что, если нас там поймают – не спасут никакие бумажки?

– Понимаю, – Гаршин запахнул пальто и, хромая, направился в сторону Невы. – Поэтому постараемся не попадаться.

Глава 11. Крепость. Трубецкой бастион.

Петропавловская крепость в предрассветный час была похожа на огромный каменный зверь, прилёгший на берегу. Зубцы стен, чёрные амбразуры, и над всем этим – шпиль собора, уходящий в небо, где уже начинали гаснуть звёзды.

Гаршин знал это место. Он бывал здесь по делам службы – в те годы, когда ещё носил мундир и подчинялся начальству. Но тогда он входил через главные ворота, при свете дня, с бумагами, подписанными генералом. Сейчас он подошёл к крепости со стороны Кронверкской протоки, там, где стена выходила к самой воде.

– Здесь, – сказал он Сомову. – Старый лаз. Ещё с тех времён, когда крепость была тюрьмой для декабристов. Смотрители знают, но смотрят сквозь пальцы – для своих.

Лаз оказался полу заваленным кирпичом, но Сомов, кряхтя, разобрал проход, и они оказались в узком коридоре, пахнущем плесенью, сыростью и чем-то ещё – старым, металлическим, неуловимым.

Они шли медленно. Гаршин опирался на трость, и каждый удар её о каменный пол казался ему оглушительным, хотя Сомов ступал совершенно бесшумно. Наконец они вышли в главный коридор Трубецкого бастиона. Здесь было темно, и только где-то далеко, в конце коридора, мерцал слабый свет – кто-то забыл керосиновую лампу или специально оставил.

– Тише, – прошептал Сомов, вынимая револьвер.

Гаршин покачал головой.

– Не понадобится. Если здесь кто-то есть, он не станет стрелять. Слишком много шума. Здесь работают иначе.

Он двинулся на свет, и чем ближе подходил, тем яснее понимал, что это не просто забытая лампа. Свет шёл из открытой камеры – одной из тех, что в глубине бастиона, куда не возят экскурсии и о которой не пишут в путеводителях.

Камера была маленькой, шагов пять в длину и три в ширину. В ней не было ничего, кроме железной койки, привинченной к полу, и грубого деревянного стола. На столе стояла лампа, а рядом с лампой…

Гаршин остановился на пороге.

На столе, рядом с лампой, лежала маска. Белая. С полуулыбкой, застывшей в вечной насмешке. Арлекин.

А под маской – лист бумаги, сложенный треугольником. Гаршин взял его, развернул. Почерк был незнакомым – крупным, размашистым, явно мужским.

*«Тот, кто ищет Коломбину, должен помнить: Коломбина не там, где её ждут. Она там, где её боятся. Спроси у старого смотрителя, кто в сорок пятом году держал ключи от этой камеры. И тогда ты узнаешь, почему вчера умер Ключарев и куда ушла девочка с глазами, которые видели слишком много. *

*P.S. Ваша Саша жива. Пока. *

*P.P.S. Не доверяйте Нестеровскому. Он сказал вам не всё.» *

Гаршин перечитал записку дважды. Потом сунул её в карман, рядом с письмом Ключарева. Нога болела невыносимо, но он не чувствовал боли. Он чувствовал только холод, идущий от каменных стен, и понимание того, что игра только началась.

– Сомов, – сказал он тихо. – Ищем старого смотрителя. И молим Бога, чтобы он ещё помнил 1845 год.

*Так начинается настоящее расследование. Впереди – допрос смотрителя, встреча с теми, кто придет на панихиду по Ключареву, и первый настоящий удар по тем, кто тридцать лет прятал правду в казематах Петропавловской крепости. Саша Нестеровская жива – но где она и кто её держит? И что скрывает её собственный отец? *

Вот продолжение истории. В этой главе Гаршин и Сомов покидают Петропавловскую крепость и отправляются в ресторан, чтобы подкрепиться перед долгим днём. Но дорога через ночной Петербург таит в себе не только туман и холод, но и тех, кто привык охотиться на зазевавшихся прохожих.

Глава 12. Ресторан «Лондон». Дорога через Лиговку

Из крепости они вышли, когда небо на востоке начало сереть, но рассвет этот был петербургским – без радости, без обещания тепла, просто серые полосы, медленно разъедающие черноту ночи. Гаршин чувствовал, как нога гудит от напряжения, а в голове вертится записка, оставленная неизвестным доброжелателем в камере Трубецкого бастиона.

«Не доверяйте Нестеровскому. Он сказал вам не всё».

Эти слова въелись под кожу. Нестеровский – друг юности, человек, которого Гаршин знал тридцать лет. Или думал, что знал. Но если есть тайна, которую Нестеровский утаил, даже глядя в глаза сыщику, даже когда речь идёт о жизни дочери, – значит, тайна эта страшнее, чем кажется.

– Лев Ильич, – Сомов шёл рядом, широко шагая, но подстраиваясь под хромоту Гаршина, – нам бы, где перекусить. До утра ещё далеко, а вы с ног валитесь.

– Валитесь – это вы про меня или про свою совесть? – Гаршин усмехнулся краем рта. – Но по делу говорите. Есть поблизости что-то, где кормят в такую рань?

– На Лиговке, – Сомов почесал затылок. – Трактир «Лондон». Для простого люда, но чисто. И кормят там славно – щи, каша, пироги с визигой. Хозяин, старовер, порядок любит. И главное – круглосуточно. Для извозчиков держит.

– Ведите.

Они повернули на Лиговский проспект. Здесь город был другим – не чопорным, не дворянским, а тем, настоящим, где пахло дешёвым табаком, конюшнями и жареным луком. Дома стояли вплотную друг к другу, с арками, из которых тянуло сыростью и кошачьей мочой. Фонари здесь горели редко, и мостовая была вымощена так, что Гаршин то и дело спотыкался, проклиная про себя и булыжники, и свою ногу, и весь Петербург с его вечной сыростью.

– Стойте, – вдруг сказал Сомов, замедляя шаг. – Лев Ильич, у нас хвост.

Гаршин не обернулся – он знал это правило с юности. На улице никогда не оборачивайся резко, не показывай, что заметил. Но краем глаза, в мутном отражении витрины закрытой лавки, он увидел тени. Три, нет, четыре фигуры, которые держались в двадцати шагах позади, переходя с одной стороны улицы на другую, но не отставая.

– Местные, – тихо сказал Сомов. – Лиговская шпана. Мелкая сошка, но наглые. Приезжих обирают, пьяных, одиноких. Нас двое, но я без формы, а вы… – он запнулся, подбирая слова.

– А я хромой и с тростью, – закончил Гаршин спокойно. – Лёгкая добыча. Так, значит?

– Они ещё не знают, с кем имеют дело, – Сомов усмехнулся, и в этой усмешке было что-то хищное.

Они миновали арку, и Гаршин заметил, что улица сузилась. Впереди, в конце квартала, горела вывеска трактира – тусклая, но узнаваемая: «Лондонъ». До неё было шагов сто. Но эти сто шагов, в темноте, между глухими стенами складов, были идеальным местом для того, кого задумали обчистить.

– Сейчас, – прошептал Сомов.

Гаршин почувствовал это раньше, чем увидел. Тонкое движение воздуха, чужое присутствие за спиной, нарушившее привычный ритм ночной улицы. Он успел чуть сместить вес на здоровую ногу, когда из подворотни вынырнула фигура – высокая, худая, в рваном армяке, с лицом, скрытым надвинутым картузом.

– Господин хороший, – голос был вкрадчивым, почти ласковым, – монетку не найдётся? Христа ради, на пропитание…

Гаршин знал этот приём. Один отвлекает разговором, жмётся, хватает за рукав, заслоняет обзор – а в это время двое других подходят сзади и с боков, лезут в карманы, срезают кошельки, вытаскивают часы. Классика Лиговки.

Он не стал ждать, пока руки полезут в карманы.

– Андрей Петрович, – сказал он спокойно, не повышая голоса, – у вас сзади двое.