Владимир Кожедеев – Доверенные лица императорского двора (страница 7)

– Я думал об этом, – Гаршин откинулся на спинку лавки. – Но слишком сложно. Слишком много неизвестных. Чтобы заманить нас в крепость, нужно было знать, что Нестеровский придёт ко мне, что я соглашусь, что мы полезем именно в Трубецкой бастион, а не куда-нибудь ещё. Это не ловушка, Сомов. Это приглашение.

– Приглашение к чему?

– К игре. Кто-то хочет, чтобы мы копали в этом направлении. Потому что у этого «кого-то» есть свои счёты с тем, кто убил Ключарева и держит Сашу Нестеровскую.

Он допил чай, поставил кружку на стол.

– Едем. Нужно найти Хромова, пока он не исчез, как тот кучер. И нужно понять, что за список пассажиров в Штеттин достал Ключарев. И почему Нестеровский, глядя мне в глаза, что-то недоговаривает.

Гаршин поднялся, опираясь на трость. Нога за время отдыха немного отпустила, но боль не ушла – она притаилась, ожидая следующего шага.

Он бросил на стол рубль – щедро, гораздо больше, чем стоил ужин.

– Фёдор Прокофьевич, – сказал он хозяину, – если кто будет спрашивать о нас – не говорите, что мы были. Скажите, что никого не видели.

Старовер понимающе кивнул.

– Знаю, барин. Умею молчать, когда надо. Не впервой.

Они вышли на улицу. Рассвет наконец-то вступил в свои права – серый, безнадёжный, но всё-таки свет. Гаршин посмотрел на восток, где над крышами вставало тусклое, негреющее солнце, и подумал о Саше Нестеровской. Где она сейчас? В какой подвал, в какую каморку её затащили? Или она сама ушла, как написала в записке – «я знаю, кто убил»?

– Сомов, – сказал он, не оборачиваясь. – Берите извозчика. Едем на Петроградскую. К Хромову.

– А если не застанем?

– Застанем, – Гаршин запахнул порванное пальто, пряча от утреннего ветра и от чужого взгляда ту самую прореху, которую так и не успела зашить Елизавета. – Или мы найдём его, или он найдёт нас. Третьего не дано.

*Так, после столкновения с лиговской шпаной и сытного завтрака в трактире «Лондон», Гаршин и Сомов отправляются на поиски старого смотрителя Петропавловской крепости, который хранит ключи не только от камер, но и от тайны, тридцать лет пролежавшей в сырых стенах Трубецкого бастиона. Впереди – встреча с человеком, который знал 1845 год не по бумагам, и первые настоящие ответы на вопросы, которые Гаршин боится задавать даже самому себе. *

Вот продолжение истории. Гаршин возвращается домой, чтобы разобрать бумаги и перевести дух, но утренняя газета приносит ему неожиданную зацепку, которая меняет всё направление расследования.

Глава 14. Дом на Малой Садовой. Утренняя газета.

В контору на Малой Садовой они вернулись, когда город уже проснулся. За окнами слышался глухой перестук колёс по торцам, выкрики торговок с лотками, далёкий звон колоколов Исаакиевского собора – обычный утренний гул Петербурга, который всегда казался Гаршину самым честным звуком этого города. Город просыпался и делал вид, что ночь с её смертями, заговорами и пропавшими девушками была всего лишь дурным сном.

Сомов, войдя в контору, сразу направился к печке – раздуть огонь и поставить чайник. Гаршин же, не раздеваясь, опустился в своё кресло у камина, вытянув больную ногу на скамеечку. Всё тело ломило после бессонной ночи, но мысли работали с той лихорадочной ясностью, которая всегда посещала его на грани изнеможения. Он знал: если сейчас закроет глаза – уснёт, а спать нельзя. Слишком многое поставлено на карту.

– Андрей Петрович, – сказал он, расстёгивая пальто. – На столе, слева, лежат бумаги Ключарева. Те, что передал Нестеровский. Принесите, будем разбирать.

Сомов принёс папку из тиснёной кожи – дорогую, явно не канцелярскую. Ключарев, даже будучи человеком осторожным, любил хорошие вещи. Гаршин раскрыл папку, и содержимое её рассыпалось по столу: несколько листов плотной бумаги, исписанных убористым почерком; сложенная вдвое выписка из какого-то документа с сургучной печатью; и главное – тот самый список пассажиров парохода, идущего в Штеттин.

Гаршин взял список в руки. Бумага была тонкой, почти прозрачной, почерк – канцелярским, безликим. Двадцать три фамилии. Большинство – немецкие, некоторые – русские с переделанными на западный манер окончаниями. Гаршин пробежал глазами столбцы: «Мюллер К.Ф., коммерции советник», «фон Берг А.А., статский советник», «Петровский И.И., купец 1-й гильдии» … Ничего примечательного на первый взгляд. Обычные люди, обычные фамилии. Но Ключарев отдал за этот список жизнь.

– Сомов, – Гаршин отложил бумаги. – Что вы знаете о Штеттине?

– Порт, – Сомов пожал плечами, ставя на стол закипевший чайник. – Немецкий. Паромы ходят из Петербурга регулярно. Купцы наши возят туда лес, пеньку, хлеб. Оттуда везут машины, вина, всякую тонкость. А почему вы спрашиваете?

– Потому что двадцать три человека, включая коммерции советника и статского советника, не садятся на паром в Штеттин просто так, чтобы купить пеньку. Они бегут. Кто-то из них бежит от долгов, кто-то – от правосудия, а кто-то, возможно, – от пули. И Ключарев узнал, кто именно и почему.

– Думаете, убийцы искали этот список?

– Уверен. Но нашли ли? Если бы нашли – Нестеровский был бы уже мёртв. Значит, список не нашли. Или нашли, но поняли, что это копия, а оригинал – у Нестеровского.

Гаршин налил себе чаю в стакан, отхлебнул. Обжигающе горячий, с бергамотом – Елизавета всегда покупала такой. Он отогнал воспоминание и вернулся к бумагам.

Среди листов нашлась и та самая выписка из документа. Гаршин развернул её, прочитал и замер.

Это был приговор. Не судебный – нет. Какой-то внутренний, ведомственный. На бланке III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Датирован 15 декабря 1845 года. В приговоре говорилось о некоем «деле № 47», которое надлежало считать «секретным, без права оглашения впредь до особого распоряжения». Под текстом стояли подписи: граф Орлов, начальник III Отделения, и ещё одна – размашистая, с росчерком, который Гаршин узнал бы из тысячи. Генерал-майор Шувалов-Бельский. Тот самый Шувалов-Бельский, который был врагом Гаршина ещё с лицейской скамьи, а ныне – один из самых влиятельных людей в тайной полиции.

– Вот оно, – тихо сказал Гаршин. – Теперь я понимаю, почему Ключарев не пошёл в официальные инстанции.

Сомов подошёл ближе, взглянул на бумагу. Лицо его, обычно спокойное, потемнело.

– Шувалов-Бельский, – проговорил он. – Тот самый?

– Тот самый. В сорок пятом он был молодым, но уже рвущимся к власти. И, судя по всему, именно он вёл это дело. А теперь, тридцать лет спустя, он генерал-майор, приближён ко двору, и, если кто-то хочет поднять эту историю – он уничтожит любого. Ключарева он уничтожил. И Сашу Нестеровскую уничтожит, если она действительно что-то знает.

Гаршин отодвинул бумаги, откинулся в кресле. Глаза слипались, но он заставил себя смотреть на огонь в камине, перебирая в голове всё, что узнал за ночь. Ключарев убит профессиональным ударом в затылок. В камере Трубецкого бастиона их ждала записка с намёком на смотрителя. На обратном пути их попытались ограбить по наводке, причём грабители искали именно бумаги. Всё это звенья одной цепи, но центральное звено – Саша Нестеровская – пока отсутствовало.

– Мне нужно подумать, – сказал он Сомову. – Один. Вы пока сходите на Петроградскую, разузнайте про Хромова. Не подходите к нему, просто посмотрите, где живёт, кто к нему ходит, не было ли чужих. Если он под колпаком у тех, кто убил Ключарева, нам нужно знать об этом до того, как мы с ним встретимся.

– А вы? – Сомов взял с вешалки пальто.

– А я посплю два часа. И потом почитаю газеты.

– Газеты? – Сомов удивился. – Лев Ильич, какое сейчас чтиво? Вы же сами говорите, что времени в обрез.

– Именно потому, что времени в обрез, я и хочу понять, что происходит в городе помимо нашего дела. Преступник всегда оставляет след не только на месте убийства, но и в воздухе времени. Если я пойму, чем живёт сегодня Петербург, может быть, пойму, где искать Сашу.

Сомов покачал головой, но спорить не стал. Он знал Гаршина – если тот что-то решил, переубедить его невозможно. Они выпили по второму стакану чая, после чего Сомов ушёл, а Гаршин, с трудом поднявшись, добрался до дивана в углу конторы, накрылся пледом и провалился в тяжёлый, без сновидений, сон.

Проснулся он ровно через два часа – привычка, выработанная за годы службы, когда спать приходилось урывками. За окном разгулялось серое петербургское утро, но в комнате было тепло: Сомов перед уходом подбросил дров в печь.

Гаршин умылся ледяной водой из рукомойника, привёл себя в порядок и сел за стол. Свежие газеты – «Санкт-Петербургские ведомости», «Голос», «Петербургский листок» – он выписывал постоянно, хотя в последнее время редко находил время их читать. Сегодняшние номера лежали на этажерке у входа, ещё пахнущие типографской краской.

Он начал с «Ведомостей» – официальных, чопорных, где новости перемежались с высочайшими манифестами и биржевыми сводками. Ничего. Потом взял «Голос» – либеральную газету, где печатали городские хроники, судебные отчёты и объявления. Пролистал первые страницы. Убийство на Фонтанке, конечно, упоминалось, но в трёх строках: «Статский советник А.Д. Ключарев скончался в результате несчастного случая, попав под экипаж». Ни имён свидетелей, ни подробностей. Кто-то очень постарался, чтобы дело выглядело заурядным.