Владимир Кожедеев – Доверенные лица императорского двора (страница 6)

Сомов не обернулся. Он просто шагнул назад – резко, всем корпусом, – и Гаршин услышал сдавленный вскрик и звук падения. Один из «хвостов», подошедший слишком близко, получил локтем в солнечное сплетение и теперь лежал на булыжнике, хватая ртом воздух.

Но второй, тот, что был, с другой стороны, оказался проворнее. Гаршин почувствовал, как чья-то рука скользнула в боковой карман его пальто, туда, где лежал бумажник с деньгами и, что гораздо важнее, записки Ключарева и та, что была найдена в камере.

Реакция у Гаршина, несмотря на хромоту и возраст, осталась той же, что в Севастополе. Он не стал хватать вора за руку – тот бы выскользнул. Он сделал иначе. Трость, на которую он опирался, в одно движение превратилась из опоры в оружие. Крюк набалдашника, выточенного в виде волчьей головы, вцепился в воротник армяка вора, и Гаршин рванул на себя с такой силой, что вор, не удержав равновесия, полетел на мостовую, увлекая за собой сыщика. Гаршин устоял – нога взвыла огнём, но он удержался, навалившись на трость всем весом.

– Лежать! – голос Гаршина, обычно спокойный и тихий, вдруг обрёл ту самую командирскую ноту, которая заставляла замирать даже самых отчаянных. – Руки на затылок. Мордой вниз.

Вор, парень лет восемнадцати, с лицом, испещрённым оспинами, попытался дёрнуться, но крюк трости держал мёртво. Гаршин, не выпуская его, полез в карман жилета и вытащил полицейский свисток – старый, медный, с вытертой от времени гравировкой. Он не пользовался им много лет, но носил по привычке, заведённой ещё на службе.

Свисток взвизгнул – резко, пронзительно, по-особенному, как свистят только городовые, знающие своё дело. Этот звук в ночной тишине Лиговки прозвучал как сигнал тревоги, и эхо его унеслось далеко в переулки.

Эффект был мгновенным. Те двое, что были с Сомовым – один лежал, свернувшись калачиком, второй, молодой и шустрый, – бросились наутёк, исчезнув в подворотне так быстро, словно их и не было. Третий, тот, что пытался заговорить Гаршина, тоже метнулся было прочь, но споткнулся о своего подельника и рухнул, запутавшись в полах длинного армяка.

Сомов наступил ему на спину ногой, не сильно, но весомо.

– Сиди, сокол. Не дёргайся.

Из-за угла, тяжело топая сапогами, показалась фигура городового – дюжего мужчины в промокшей шинели, с фонарём в руке. Он держался за шашку, но, увидев Сомова, остановился, прищурился.

– Андрей Петрович? – голос у городового был удивлённый. – Вы ли это? А я слышу свисток, думаю – что за оказия, наши здесь не дежурят…

– Здравствуй, Ефремов, – Сомов кивнул, не убирая ноги со спины лежащего. – Вот, господин частный сыщик Гаршин, – он кивнул в сторону Льва Ильича, который всё ещё держал вора на крюке трости, – изволили поймать местную шушеру за карманным промыслом. Трое напали, двое утекли, этих, – он ткнул носком сапога в спину под собой, – прими в участок.

Городовой, Ефремов, подошёл ближе, посветил фонарём. Увидел Гаршина, его спокойное, жёсткое лицо, трость, которой тот держал за шиворот корчившегося парня, и почему-то козырнул – хотя Гаршин не был ни в форме, ни при чине.

– Господин Гаршин, – сказал Ефремов с уважением. – Слышал о вас. Андрей Петрович сказывал. Позвольте, я этих голубчиков приму.

– Забирай, – Гаршин отпустил трость, и вор, освобождённый от хватки, попытался было вскочить, но тут же был придавлен сапогом Ефремова.

– А этих, что утекли, – добавил Гаршин, обращаясь к городовому, – не ищите сегодня. Мелкая сошка, завтра сами объявятся в другом месте. Но того, который в карман мне лез, – он кивнул на парня, которого держал, – допросите. Спросите, кто их наставил. Не похоже это на простую лиговскую шпану. Слишком нагло, слишком умело. Кто-то их послал, чтобы проверить, что у меня в карманах.

Ефремов и Сомов переглянулись.

– Думаете, Лев Ильич, – начал было Сомов, но Гаршин перебил:

– Уверен. Обычные уличные воры не ждут жертву у стен крепости в четыре утра. И не работают такой слаженной четвёркой ради бумажника случайного прохожего. Это была засада. Кто-то очень хотел узнать, что мы вынесли из Трубецкого бастиона.

Он нагнулся – нога пронзила болью, но он стиснул зубы, – и поднял с мостовой то, что выпало из кармана вора при падении. Маленький, аккуратно сложенный листок. Не его. Воровской.

Гаршин развернул его. На клочке серой бумаги было написано карандашом, торопливо, но разборчиво:

*«Двое из крепости. Хромой и здоровый. Идут к «Лондону». Взять бумаги у хромого. Плата – двадцать пять рублей. Не убивать. Только бумаги.» *

Он протянул записку Сомову. Тот прочитал, присвистнул.

– Двадцать пять рублей за ваш бумажник, Лев Ильич. Это дорого. Кто-то очень хочет получить то, что вы нашли.

– Или то, что думает, что я нашёл, – поправил Гаршин. – Значит, мы на верном следу.

Он повернулся к Ефремову, который уже связывал задержанных сыромятным ремнём.

– Ефремов, когда будете допрашивать этого молодца, спросите, кто дал задание. Как выглядел заказчик. Говорил ли он что-нибудь ещё. И передайте в участок, чтобы мне сообщили. Я сейчас буду в «Лондоне», потом – к себе на Малую Садовую.

– Слушаюсь, – Ефремов козырнул вторично.

– И ещё, – Гаршин остановился, уже сделав шаг в сторону трактира. – Выпьете с нами чаю, когда сдадите этих. Я угощаю.

Ефремов улыбнулся в усы.

– Благодарствую, Лев Ильич. Забегу, как управлюсь.

Глава 13. «Лондон». Утренний чай и старые связи.

Трактир «Лондон» на Лиговке был заведением неказистым, но крепким. Длинная стойка из морёного дуба, лавки вдоль стен, тяжёлые столы, исцарапанные ножами за много лет. Пахло здесь щами, ржаным хлебом и тем особым, уютным духом, который бывает только в местах, где кормят сытно и честно.

Хозяин, Фёдор Прокофьевич, старовер с окладистой седой бородой, встретил их поклоном. С Сомовым они были знакомы – Андрей Петрович частенько захаживал сюда после службы, когда ещё носил мундир.

– Садитесь, гости дорогие, – прогудел хозяин, пододвигая лавку. – Щей налить? Каша гречневая с маслом есть. Пироги с визигой, с рыжиками. Чай китайский, настоящий.

– Всё неси, Фёдор Прокофьевич, – Сомов снял пальто, повесил на крюк у входа. – И самовар ставь. У господина Гаршина сегодня ночка выдалась.

Гаршин опустился на лавку с облегчением – нога наконец-то получила отдых. Он положил трость рядом, расстегнул пальто и только сейчас заметил, что рукав надорван – вор, когда Гаршин рванул его на себя, успел ухватиться за ткань. Мелочь, но неприятная. Это пальто шила ему ещё жена, Елизавета Павловна, в последний год их жизни вместе. Он носил его бережно, как память.

– Сомов, – сказал он, когда перед ними поставили дымящиеся миски со щами, – вы знаете этого Ефремова?

– Знаю, – Сомов хлебнул щей, крякнул от удовольствия. – Мужик толковый. Из мещан, в полиции лет десять. На Лиговке служит, знает здесь каждую щель и каждую душу. Если кто из местных на такое дело подрядился – Ефремов выведает. Только…

– Что?

– Только я не думаю, что заказчик был из местных. Двадцать пять рублей для лиговской шпаны – целое состояние. За такие деньги они бы и убить могли, а не просто бумаги вытащить. А тут – чёткий приказ: «не убивать, только бумаги». Кто-то очень хочет узнать, что вы нашли, но не хочет поднимать шум.

Гаршин молча жевал пирог с визигой – начинка была острой, пряной, и тепло разливалось по телу, вытесняя холод крепостных стен. Он думал.

Кто мог знать, что они с Сомовым пойдут в крепость? Только Нестеровский. Но если Нестеровский – заказчик, зачем ему нанимать шпану, чтобы украсть бумаги, которые он и так мог бы попросить показать? Нестеровский – человек робкий, но не глупый. Он понимает, что Гаршин работает на него, что его дочь в опасности. Ссориться с сыщиком ему не с руки.

Значит, не Нестеровский.

Кто-то следил за домом Нестеровского. Видел, как Гаршин пришёл, как ушёл. Возможно, даже знал, что он отправился в крепость. И расставил ловушку на обратном пути.

– Сомов, – Гаршин отодвинул пустую миску, – после чая поедем ко мне. Нужно разобрать бумаги, которые у нас есть. И нужно найти старого смотрителя крепости.

– Я уже думал об этом, – Сомов отставил кружку с чаем. – Старых смотрителей там двое. Один – Иван Матвеевич Хромов, отслужил тридцать лет, сейчас на покое, живёт на Петроградской стороне. Второй – Тимофей Кузьмич Зайцев, тот вообще при крепости живёт, сторожем в соборе. Но он… того.

– Чего «того»?

– Говорят после того, как в сорок пятом там камеры чистили после одного секретного дела, он умом тронулся. Сидит у собора, на паперти, ни с кем не разговаривает. Только крестится и шепчет что-то. Может, знает, а может, и нет. Но Хромов – человек дельный. Если кто помнит, кто в сорок пятом ключи держал – это он.

– Хромов, – повторил Гаршин. – Хромого ищет хромой. Ирония судьбы.

Он взял в руки записку, найденную у вора, перечитал ещё раз. «Двое из крепости». Значит, тот, кто отправил шпану, знал, откуда они идут. Но не знал имён. Иначе написал бы «Гаршин и Сомов». Это утешало – значит, их личности ещё не раскрыты. Но тревожило – кто-то следит за каждым их шагом.

– Лев Ильич, – Сомов понизил голос, хотя в трактире, кроме них и хозяина, никого не было. – А что, если эта записка из камеры – не подсказка, а ловушка? Если нас туда заманили специально, чтобы мы нашли её и побежали по ложному следу?