Владимир Кожедеев – Доверенные лица императорского двора (страница 4)

Всё это складывалось в картину, но картина была смазана, как акварель под дождём. Не хватало одного – мотива. За что убили Ключарева? Что он знал? И при чём здесь дочь Нестеровского, Саша, которая пропала в ту же ночь, оставив на столике маску Арлекина?

Пахомыч, морговский фельдшер, оказался сухоньким старичком с лицом, напоминающим печёное яблоко, и руками, которые, несмотря на профессию, были удивительно чисты и ухожены. Он встретил Гаршина без лишних слов – привык к ночным визитам сыщиков.

– Лев Ильич, – сказал он, отворяя дверь в прозекторскую, – вы уж простите за прямоту, но я своё дело знаю. Тридцать лет с мертвецами. И скажу вам: господин этот не сам под колёса бросился.

– Откуда такая уверенность?

Пахомыч молча подошёл к столу, накрытому простынёй, и откинул ткань.

Гаршин сделал шаг вперёд и замер.

Ключарев лежал с закрытыми глазами, и в жёлтом свете керосиновой лампы лицо его казалось восковым, чужим. Но Гаршин узнал бы эти черты среди тысячи – острый нос, высокий лоб, тонкие губы, которые в юности так легко складывались в улыбку. Теперь улыбаться было нечему. Грудная клетка проломлена, правая рука неестественно вывернута, и вся левая половина лица – от виска до подбородка – представляла собой сплошной кровоподтёк.

– Смотрите сюда, – Пахомыч взял лампу и поднёс ближе к голове покойного. – Вот, за левым ухом. Видите?

Гаршин наклонился. За ухом, там, где волосы были редкими, виднелась небольшая, с копеечную монету, ссадина, а под ней – припухлость. Фельдшер кончиком пинцета осторожно приподнял край кожи, и Гаршин увидел то, что искал: маленькое, почти незаметное отверстие, края которого уже начали темнеть.

– Это не от удара о мостовую, – тихо сказал Пахомыч. – Это шило. Или тонкий стилет. Удар нанесён сзади, сверху вниз. И знаете что? Смерть наступила не от того, что экипаж переехал. Он уже был мёртв, когда под колёса попал. Или почти мёртв. Удар в затылок – он парализует, Лев Ильич. Человек падает, не может двинуть ни рукой, ни ногой. А уж потом…

Пахомыч замолчал, аккуратно прикрывая рану.

– Значит, сначала удар, – медленно проговорил Гаршин, – потом экипаж.

– Так точно. И сделано умеючи. Тот, кто бил, знал, куда ткнуть. Я таких ран насмотрелся. Это не разбойник на тёмной улице. Это профессионал.

Гаршин выпрямился. Нога болела, но голова работала ясно, даже слишком ясно. Профессионал. Удар сзади. Экипаж, который подъезжает вовремя, чтобы скрыть следы убийства. Исчезнувший кучер. Всё это пахло не уличным преступлением и не случайным нападением. Это была казнь.

– Пахомыч, – спросил он, – а что в вещах покойного? Деньги, бумаги?

Фельдшер развёл руками.

– Пусто. Карманы вывернуты. Часы золотые – пропали. Бумажник – пропал. Даже запонки с манжет сняли. На первый взгляд – обычный грабёж.

– Слишком чисто для грабежа, – заметил Сомов из угла. – Грабитель заберёт часы, бумажник, но запонки – это уж слишком. Это не грабёж, это заметание следов. Чтобы никто не нашёл того, что у покойного было с собой.

Гаршин кивнул, не отрывая взгляда от лица друга. Он знал, что искали убийцы. Записку, которую Ключарев отправил Нестеровскому, они не нашли – она была при нём, но Нестеровский успел её извлечь, прежде чем вызвать полицию? Или Ключарев отправил её до того, как вышел на набережную? Скорее второе. Ключарев знал, что идёт на смерть, и успел предупредить друга.

Но была ещё одна вещь. Список пассажиров парохода, идущего в Штеттин. Копия, которую Ключарев добыл. Где она? Если убийцы её нашли – значит, они знают, что кому-то ещё известно о списке. И этот кто-то – Нестеровский.

– Сомов, – сказал Гаршин, поворачиваясь, – вы остаётесь здесь. Утром приедет полицейский врач для официального осмотра. Вы будете рядом и проследите, чтобы все выводы Пахомыча попали в протокол. Ни слова о ране за ухом – только то, что видят глаза. Пусть официально это будет несчастный случай. Чем меньше знает полиция на этом этапе, тем лучше.

– А вы, Лев Ильич?

– Я, – Гаршин накинул пальто, – еду к Нестеровскому. Нужно понять, что именно знал Ключарев. И найти Сашу, пока её не нашли те, кто убил её отцовского друга.

Он остановился в дверях, обернулся, посмотрел на лицо Ключарева, залитое жёлтым светом лампы.

– Прости, Саша, – сказал он тихо, так, чтобы не слышали другие. – Я найду.

Глава 10. Дом на Сергиевской.

Дом Нестеровских на Сергиевской улице был одним из тех петербургских особняков, которые кажутся спящими даже среди бела дня. Двухэтажный, с колоннами портика, он стоял в глубине двора, отделённый от улицы чугунной оградой с воротами, на которых застыли бронзовые грифоны. Сейчас, в час ночи, окна были тёмными, если не считать одного – на втором этаже, где, судя по всему, горела свеча за плотной шторой.

Гаршин позвонил. Долго не открывали, и он уже собрался позвонить вторично, когда калитка со скрипом отворилась. На пороге стоял старый слуга в сюртуке, накинутом наспех, с лицом, опухшим от бессонницы.

– Господин Нестеровский ждёт? – спросил Гаршин, не снимая котелка.

Слуга молча кивнул и провёл его в дом. Внутри пахло лампадным маслом, сушёными травами и тем особенным, трудноуловимым запахом, который бывает в домах, где случилось горе. В прихожей на столике лежала визитная карточка – Гаршин машинально прочитал: «Князь П.П. Мещерский». Кто-то уже был здесь сегодня. Кто-то из высоких.

Нестеровский ждал в кабинете, у камина. Он не переодевался с вечера – тот же сюртук, те же домашние туфли, которые Гаршин заметил ещё при первой встрече. Но теперь он выглядел не просто взволнованным, а раздавленным. Глаза запали, пальцы нервно теребили угол платка.

– Лев Ильич, – сказал он, когда Гаршин вошёл, – я уже думал, что вы не придёте. Вы были… там?

– Был, – Гаршин опустился в кресло, протянул руки к огню. – Ваш друг мёртв. Но не от колёс. Его убили ударом в затылок, а экипаж – только прикрытие. Кто-то очень хотел, чтобы смерть выглядела как несчастный случай.

Нестеровский побелел. Он открыл рот, но не издал ни звука – только сжал подлокотники кресла так, что побелели костяшки пальцев.

– Говорите, – Гаршин смотрел на него в упор. – Что знал Ключарев? Что за список пассажиров? Куда пропала ваша дочь? Я не уйду отсюда, пока не получу ответы.

Нестеровский молчал так долго, что Гаршин уже начал терять терпение. Но наконец тот заговорил – тихо, срывающимся голосом.

– Вы знаете, что в 1845 году, когда мы все были ещё в лицее, произошло нечто… негласное. Дело, о котором не писали в газетах, не говорили в гостиных. Следствие вели жандармы, лично граф Орлов. В Петербурге тогда открылась сеть подпольных типографий. Печатали не прокламации, не запрещённые стихи – печатали фальшивые ассигнации.

Гаршин нахмурился.

– Фальшивомонетчики? Это дело полиции, не тайной канцелярии.

– Не просто фальшивомонетчики, – Нестеровский поднял на него глаза, и в них был такой страх, что Гаршин невольно подался вперёд. – Типографии находились в имениях крупнейших дворянских фамилий. Деньги печатали не для обогащения – для финансирования тайного общества. Заговор, Лев Ильич. Настоящий заговор. Участники планировали переворот, хотели сменить императора ещё до того, как Николай Павлович успеет состариться.

– И что же? – Гаршин чувствовал, как в груди разливается холод. – Заговор раскрыли?

– Раскрыли, но… тихо. Очень тихо. Орлов доложил государю, а государь… он не захотел публичного скандала. Участников не судили, не сослали в Сибирь. Их… использовали. Шантажировали. Заставили работать на III Отделение. А тех, кто отказался, – убрали. Как убрали сегодня Ключарева.

Гаршин медленно выдохнул.

– Ключарев был замешан?

– Нет! – Нестеровский почти выкрикнул это слово. – Саша был чист. Но он узнал. Совсем недавно, случайно, разбирая бумаги своего покойного дяди, который служил в Сенате. Дядя вёл секретное делопроизводство по этому делу. И Саша понял, что заговор не был раскрыт до конца. Кто-то из самых верховных участников не просто уцелел – он остался при власти. И теперь, тридцать лет спустя, этот человек готовится нанести новый удар. А список пассажиров парохода в Штеттин – это список людей, которых вывозят из России. Свидетелей. Тех, кто знал правду и кого нужно убрать с дороги.

– Пароход. Штеттин. – Гаршин прикрыл глаза. – Когда отплытие?

– Завтра. В полдень. Список у меня. Ключарев передал его перед смертью. Но в списке нет одного имени. Того, кто всем этим управляет.

– И вы думаете, что Саша…

– Саша нашла этот список, – голос Нестеровского сорвался. – Она читала мои бумаги. Она умная, Лев Ильич, слишком умная. И она решила, что должна… что должна что-то сделать. Найти «Коломбину в крепости». Я не знаю, что это значит, но она уверена, что это ключ. И вчера вечером, после того как пришла весть о смерти Ключарева, она исчезла. Взяла маску – ту, что мы купили в итальянской опере год назад – и ушла. Оставила записку: «Не ищите меня, папа. Я вернусь, когда всё закончится. Я знаю, кто убил дядю Сашу».

– Записка у вас?

Нестеровский протянул ему маленький листок почтовой бумаги, исписанный аккуратным, ученическим почерком. Гаршин прочитал, сложил и убрал во внутренний карман.

– Она знает, кто убил, – повторил он. – Девочка знает больше, чем её отец. И она пошла в крепость. В Петропавловскую.