Владимир Кожедеев – Доверенные лица императорского двора (страница 3)

Они прожили вместе девять лет. Это были лучшие годы его жизни. Елизавета родила ему троих детей.

Софья (1861 г.р.) – старшая, названная в честь матери Гаршина. Девочка росла живой, остроумной, пошла в отца – такой же тяжёлый, пронзительный взгляд. Она единственная из детей унаследовала его способность подмечать детали, которые другие не видят. Гаршин часто говорил: «Соня у меня в сыщики пойдёт, если барышням позволят».

Николай (1863 г.р.) – средний, болезненный мальчик, весь в мать. Тихий, набожный, тянулся к музыке и рисованию. Гаршин не понимал его, но любил той особой, беспомощной любовью, которую сильные мужчины чувствуют к слабым детям.

Алексей (1865–1869) – младший, умер в четырёхлетнем возрасте от скарлатины.

Смерть Алексея стала тем рубежом, после которого семья Гаршиных дала трещину. Елизавета Павловна, и без того не отличавшаяся крепким здоровьем, после болезни сына слегла. Врачи говорили о чахотке. Гаршин возил её в Ниццу, тратил все сбережения, занимал у Нестеровского и даже – впервые в жизни – у Ключарева, хотя это было мучительно. Ничего не помогло.

В мае 1869 года Елизавета Павловна умерла. Гаршину было тридцать три года.

Смерть жены изменила его. Он стал ещё более замкнутым, ещё более жёстким. Детей – Соню и Колю – он отправил к тётке, сестре матери, в Саратовскую губернию. Не потому, что не любил, а потому, что не мог смотреть на них каждый день, они напоминали о том, что у него было и что он потерял. Он навещал их раз в год, присылал деньги, писал длинные письма, но в Петербурге жил один, в холостяцкой квартире на Малой Садовой, превратившейся позже в сыскную контору.

После смерти Елизаветы он бросил службу. Официальная причина – отставка по состоянию здоровья, «в связи с усугублением последствий ранения». Истинная причина – он больше не мог подчиняться начальству, которое считало его «неудобным». Он ушёл в частный сыск, открыв в 1870 году контору, первую в Петербурге подобного рода. Сомов ушёл с ним. Толбухин остался на службе, но продолжал снабжать Гаршина информацией.

Глава 7. Наши дни. Отставка и контора.

1875 год. Гаршину тридцать девять лет, но выглядит он на все пятьдесят. Седые виски, глубокие морщины вокруг рта, тяжёлый подбородок. Хромота усилилась, летом он ещё обходится тростью, зимой и в непогоду – двумя костылями.

Контора на Малой Садовой – это не просто место работы. Это его крепость. Здесь он принимает клиентов, здесь хранится архив (три железных сундука с делами, которые он вёл за последние пять лет), здесь на стене висит портрет Елизаветы, прикрытый тёмной тканью, которую он отодвигает только по ночам, когда остаётся один.

Друзья остались те же.

Ключарев – теперь статский советник, человек со связями, но всё такой же романтик. Они видятся реже, чем хотелось бы, но Гаршин знает: если понадобится, Александр Дмитриевич придёт первым. Или пришлёт записку. Записку, которая станет началом этого дела.

Нестеровский – отец пропавшей Саши, той самой, чья комната пуста, а на столике лежит маска Арлекина. Они не теряли связи, но дружба их была ровной, без прежнего жара. Нестеровский ушёл в семью, в тихую жизнь, в воспитание дочери. И вот теперь тишина взорвалась.

Сомов – по-прежнему рядом, хотя формально уже не пристав. Сомов ушёл со службы через год после Гаршина, работал «вольным» охранником, но всегда был готов подставить плечо. Именно Сомов сейчас, в эти часы, должен быть на Обуховском проспекте, в морге, дожидаться, пока Гаршин подойдёт осматривать тело Ключарева.

Толбухин – живёт своей жизнью, проигрывает в клубе жалованье, но, когда Гаршин попросил навести справки про пассажиров парохода в Штеттин, пообещал узнать всё к утру.

Враги тоже никуда не делись.

**Шувалов-Бельский** теперь генерал-майор, и ходят слухи, что он скоро займёт кресло в Департаменте полиции. Гаршин знает: если это случится, его контору закроют в течение недели. Но пока граф занят большой политикой, ловлей «крамолы», и у него нет времени на мелкого сыщика-частника.

**Гриневский** («Гриф») вышел из тени. Говорят, он скупил пол-Лиговки, держит лучшие игорные дома и имеет долю в двух доходных домах. Гаршин понимает: рано или поздно их дороги пересекутся снова. Слишком много у них общего прошлого.

Глава 8. Тени прошлого.

Гаршин часто думает о том, что его жизнь сложилась из обломков. Лицей – обломок юности. Севастополь – обломок тела. Жена – обломок сердца. Но из этих обломков он сумел построить нечто цельное: репутацию человека, которому можно доверить тайну, которого нельзя купить и почти невозможно запугать.

Он знает, что за ним идёт шлейф слухов. Говорят, он был влюблён в жену Шувалова-Бельского (ложь). Говорят, он проиграл в карты состояние (полуправда: проиграл не состояние, а десять тысяч, которые занял на лечение жены, и отыграл их через год, но слух остался). Говорят, он был замешан в деле о поджоге Апраксина двора (ложь от начала до конца, пущенная Гриневским).

Но главное, что о нём говорят те, кто знает его близко: Гаршин – человек, который не умеет проигрывать. Не потому, что он везучий. А потому, что перед тем, как начать игру, он просчитывает все ходы на десять шагов вперёд, включая свои собственные ошибки.

И сейчас, когда на его столе лежит записка погибшего друга, а за окном туман скрывает шпиль Петропавловского собора, он чувствует то самое знакомое напряжение, которое предшествует большой охоте. Он знает: «Коломбина в крепости» – это не просто слова. Это ключ. Это приглашение в прошлое, где тридцать лет назад произошло нечто, за что убивают до сих пор.

Он поднимается с кресла, накидывает пальто и, хромая, выходит в туман. Сомов ждёт в морге. Ночь будет долгой. Но Гаршин привык работать по ночам – в темноте легче разглядеть тени, которые при свете кажутся невинными прохожими.

*Такова история человека, которому предстоит распутать клубок, где переплелись любовь и предательство, политика и уголовщина, театральные маски и настоящие лица. Впереди – ночь в морге, встреча с теми, кто придет на панихиду, и первый шаг к Петропавловской крепости, где ждёт ответ. *

Глава 9. Мертвец на Обуховском.

Обуховский проспект в этот час напоминал ущелье, по дну которого текли не люди, а тени. Фонари горели через один, и Гаршин, опираясь на трость, шагал по мокрым плитам тротуара с той размеренной осторожностью, которую вырабатывают годы хромоты. Туман здесь был гуще, чем в центре, – близость Невы давала о себе знать, и воздух пах не просто сыростью, а чем-то глубинным, речным, кладбищенским.

Здание полицейского морга, куда свозили неопознанные тела и жертв уличных происшествий, помещалось в длинном одноэтажном флигеле, прилепившемся к пожарной части. Окна его были зарешечены, дверь обита железом, и вся постройка казалась не городским учреждением, а загородной острожной баней – такой же неприглядной, такой же пахнущей карболкой и известкой.

У входа, привалившись спиной к стене и покуривая дешёвую папиросу, стоял Андрей Петрович Сомов. Увидев Гаршина, он отлепился от кирпичной кладки, раздавил окурок каблуком и пошёл навстречу, широко расставляя ноги – привычка человека, привыкшего держаться устойчиво на любой поверхности.

– Лев Ильич, – голос у Сомова был низкий, простуженный, с хрипотцой. – А я уж думал, не придёте. Фельдшер здешний, Пахомыч, уже спать ложился. Еле уговорил подождать.

– Не мог раньше, – Гаршин остановился, перевел дыхание. Нога после долгой ходьбы ныла так, что перед глазами плыли жёлтые круги. – Дома клиент был. Что скажете?

Сомов оглянулся на дверь, понизил голос:

– Тело здесь. Привезли сегодня к вечеру. С набережной Фонтанки, прямо от Летнего сада. По документам – статский советник Ключарев, Александр Дмитриевич. Но я, Лев Ильич, вам доложу: не всё тут чисто.

– Что значит «не чисто»?

– А то, – Сомов приблизился почти вплотную, и Гаршин почувствовал запах дешёвого табака и ещё чего-то кислого, служебного, – что кучер, который задавил, – бесследно исчез. Экипаж нашли в переулке у Симеоновского моста, лошадь привязана, а кучера нет. И нет даже следа, чтобы он оттуда пешком уходил. Будто сквозь землю провалился.

– Полиция что?

– Полиция, – Сомов скривился, – полиция пишет «несчастный случай». Свидетели нашлись, говорят, статский советник на мостовую выскочил не глядя, лошади испугались, ну и… Один свидетель даже утверждает, что господин Ключарев был пьян.

– Не был, – резко сказал Гаршин. – Ключарев не пил. Вообще.

Сомов взглянул на него с пониманием.

– Значит, свидетель врёт. Или его подкупили. Или запугали. В любом случае, Лев Ильич, я вам так скажу: Пахомыч, фельдшер, пока тело принимал, нашёл кое-что. Он сам вам покажет.

Они вошли внутрь. В коридоре пахло хлоркой, керосином и тем сладковатым, невыносимым духом, который бывает только там, где лежат мёртвые тела. Гаршин, несмотря на весь свой опыт, каждый раз заново привыкал к этому запаху. Он шёл, стараясь не переносить вес на правую ногу, и мысленно перебирал то, что уже знал.

Ключарев мёртв. Убит, вне всякого сомнения, – экипаж не мог просто так взять и наехать на пешехода в том месте, где тротуар отделён от мостовой гранитным бордюром. Кучер исчез. Свидетель говорит о пьянстве – значит, кто-то заметает следы. Записка, в которой Ключарев предупреждает Нестеровского об опасности, написана за час до гибели. И в ней – «Коломбина в крепости».