Владимир Кожедеев – Доверенные лица императорского двора (страница 1)
Владимир Кожедеев
Доверенные лица императорского двора
Глава 1. Набережная Фонтанки.
Осень 1875 года в Петербурге выдалась на редкость гнилая. Низкое небо, похожее на свинцовую крышку гроба, давило на город, выжимая из него сырость, смородиновый дым самоваров и тоскливый запах мокрой мостовой. Фонари на Фонтанке зажигали рано, но их керосиновый свет бессильно тонул в липком тумане, не достигая даже середины реки. Вода, черная и маслянистая, медленно несла к заливу желтые листья и прочий сор.
Именно в этот промозглый час, когда извозчики прятали носы в воротники, а городовые предпочитали не отходить далеко от будок, на пороге частной сыскной конторы, расположенной в доме купца Елисеева на Малой Садовой, появился посетитель.
Сам хозяин конторы, титулярный советник в отставке Лев Ильич Гаршин, сидел у пылающего камина. Правая его нога, искалеченная еще во время Балканской кампании, была укутана в шотландский плед, на столешницу из карельской березы была водружена початая бутылка рябиновой настойки. Гаршин негромко насвистывал арию из «Жизни за царя», когда массивная дубовая дверь со скрипом отворилась.
В комнату, стряхивая с котелка капли тумана, вошел господин в дорогом, но промокшем насквозь пальто. Гаршин мысленно отметил: пальто от Норденштрема, но галоши – простые, казенные, словно их надели второпях, поверх домашних туфель. Лицо гостя было бледно, под глазами залегли синие тени, а руки, сжимавшие трость с набалдашником из слоновой кости, заметно дрожали. Дрожь эта была не от холода.
– Господин Гаршин? – голос посетителя звучал глухо, словно из подземелья. – Мне рекомендовали вас как человека, умеющего хранить тайны и распутывать самые… щекотливые обстоятельства.
– Садитесь к огню, батенька, – Гаршин кивнул на кресло напротив, не торопясь подниматься. Нога ныла к перемене погоды, предвещая затяжную непогоду. – Обстоятельства бывают лишь двух родов: те, за которые платят вперед, и те, за которые платят после. К какому отнести ваше?
Незнакомец опустился в кресло, протянул мокрые руки к огню. Вблизи Гаршин разглядел его получше: лет сорока, бакенбарды аккуратно подстрижены, но на щеке – странная царапина, свежая, словно от ногтя. Дворянин. Или крупный чиновник. Такие не ходят по сыскным конторам без крайней нужды.
– Вчера, – начал посетитель, глотая слова, – на моих глазах у Летнего сада погиб человек. Александр Дмитриевич Ключарев, статский советник, мой давний друг.
– Несчастный случай? – Гаршин приподнял бровь. – Осенний Петербург – опасное место. Колеса, копыта, лихачи…
– Это не случай, – перебил гость, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на безумный испуг. – Его раздавил экипаж. Но он знал. За час до гибели он прислал мне записку. Вот.
Трясущаяся рука извлекла из внутреннего кармана пальто сложенный вчетверо листок плотной бумаги. Гаршин взял его, надел пенсне, поднес к свече.
Почерк был торопливым, с нажимом, но четким:
*«Лев Ильич, если со мной что-то случится – ищите «Коломбину» в крепости. И берегите Сашу. Это не люди. Это тени прошлого. Простите.» *
– Записка адресована вам? – нахмурился Гаршин. – Или я ослышался, вы назвали меня?
– Нет, – гость горько усмехнулся. – «Лев Ильич» – это я. Лев Ильич Нестеровский. Адресат – вы. Поймите, Ключарев знал, что я собираюсь к вам за помощью по одному делу… Делу, которое началось тридцать лет назад. Он знал ваше имя, хотя вы с ним не встречались. И он написал это, чувствуя, что идет на верную смерть.
Гаршин отставил настойку. Запахло не просто уголовщиной. Запахло политическим сыском, старыми долгами и тем, что в Петербурге любят меньше всего – вмешательством в дела минувших дней.
– Кто «Саша»? – спросил он коротко.
– Моя дочь, – тихо ответил Нестеровский. – Ей семнадцать. И вчера, после гибели Александра Дмитриевича, она… пропала. Горничная нашла её комнату пустой. Окно открыто настежь, а на туалетном столике, среди флаконов с духами, лежала театральная маска. Белая. Арлекина.
– Маска, – задумчиво повторил Гаршин. – «Коломбина» в крепости. Арлекин уходит в ночь. Милый мой, Лев Ильич, вы водите свою дочь в итальянскую оперу?
– Она фанатка балета, – растерянно ответил Нестеровский, не понимая хода мысли сыщика.
– Нет, это не балет, – Гаршин с усилием поднялся с кресла, опираясь на резную трость с набалдашником в виде волчьей головы. Он подошел к окну, вглядываясь в туманную муть Малой Садовой. – Это итальянская комедия масок. Дель арте. Коломбина – служанка, умная, хитрая, вечно спасающая глупых влюбленных. Арлекин – её глупый, но удачливый спутник. Но если ваш друг упомянул «крепость» … Он говорил не о театре, Лев Ильич. В нашем городе есть только одна крепость, которая хранит такие тени.
Он обернулся. Лицо его было спокойно, лишь в глазах, навыкате, холодных и цепких, зажглось то самое выражение азарта и обреченности, которое так пугало его клиентов.
– Петропавловская, – прошептал Нестеровский.
– Именно, – кивнул Гаршин. – Тридцать лет, вы сказали? 1845-й год? Тогда там томились петрашевцы, дело о раскольниках было… Или что-то куда более темное, о чем не пишут в мемуарах. Ваш друг Ключарев нес не просто бумаги или деньги. Он нес знание. И за это его стерли в лепешку на набережной, приказав править кучеру прямо на тротуар.
С улицы донесся отдаленный крик извозчика и тяжелый топот копыт. Гаршин взял со стола запечатанный конверт, который ему вручил Нестеровский, и взвесил его на ладони.
– Что там? – спросил отец пропавшей девушки.
– Список пассажиров парохода, идущего в Штеттин. Копия, добытая вашим другом, видимо, ценой жизни. Кто-то очень богатый и очень влиятельный не хочет, чтобы эти люди покинули Россию. Или хочет, чтобы они покинули её тихо, но без одной души.
Гаршин натянул на плечи сюртук, тяжело опираясь на трость. Хромота делала его медлительным, но это впечатление было обманчивым. Он взял со стола увесистый револьвер системы Смита-Вессона, сунул его в карман и бросил взгляд на икону в углу, висевшую над кипой судебных уставов.
– Что вы будете делать? – спросил Нестеровский, поднимаясь.
– А вы, батенька, ступайте домой и сидите тише воды, ниже травы. – Гаршин надел котелок, надвинув его на лоб. – Я пойду искать вашу дочь. Если она взяла маску, значит, она пошла добровольно. А добровольно девицы из хороших семей уходят либо за любовью, либо за тайной. Учитывая, что её отец – друг покойника, который знал что-то про «тени прошлого», я ставлю на тайну. Начну с самого очевидного.
– С чего же?
Гаршин открыл дверь, впуская в комнату клубы холодного тумана и запах гниющих листьев. В полумраке парадной, пахнущей кошками и щами, он обернулся, и его лицо на миг напомнило Нестеровскому те самые маски – ни страсть, ни сострадание, только стальной расчет.
– С того, что Александр Дмитриевич Ключарев мертв. Мертвецы не лгут, но они многое могут рассказать, если уметь слушать. Сегодня ночью я наведаюсь в полицейский морг на Обуховском проспекте. А завтра, если вы не против, я должен буду присутствовать на панихиде. Мне нужно посмотреть в глаза тем, кто будет плакать над гробом вашего друга.
Он вышел на улицу, оставив Нестеровского в одиночестве у догорающего камина. За окном вновь послышался цокот копыт – это пролетка увозила сыщика в туман, к берегам Фонтанки, где в холодной воде всё еще отражались огни Адмиралтейства, и где, возможно, уже начиналась та страшная игра, в которой ставкой была не только жизнь пропавшей девушки, но и секрет, три десятилетия лежавший в сырых казематах Петропавловской крепости.
Глава 2. Происхождение Гаршина.
История жизни Льва Ильича Гаршина – человека, чья биография стала той самой «тенью прошлого», которую он так умело распутывает в чужих делах, но тщательно прячет в собственной душе.
Лев Ильич Гаршин родился 17 августа 1836 года в усадьбе «Белая Гора» Саратовской губернии. Отец его, Илья Петрович Гаршин, принадлежал к обедневшей ветви старинного дворянского рода, чья родословная уходила корнями в тульское боярство XVI века. К моменту рождения сына Илья Петрович числился титулярным советником – тот самый чин, который впоследствии унаследует и Лев, – и служил в Саратовской казённой палате. Мать, Софья Андреевна, урождённая княжна Мещерская, была женщиной образованной, держала дом на французский манер, выписывала «Современник» и тайком, от мужа, сочувствовала идеям, которые тогда называли «вольнодумством».
Имение было небогатым: семьдесят душ крепостных, старый барский дом с колоннадой, требовавшей постоянного ремонта, и запущенный английский парк, где маленький Лёва пропадал целыми днями. Именно там, в тенистых аллеях, он впервые столкнулся с жестокостью мира – увидел, как управляющий сечёт крепостного парня за сломанную оглоблю. Ему было восемь лет. Он запомнил не столько боль наказанного, сколько бессильную злобу управляющего и свой собственный ледяной страх, смешанный с отвращением. Этот холод, как он позже понял, и был тем самым чувством, которое рождает настоящую ненависть к несправедливости.
В 1846 году, когда Льву исполнилось десять, родители отвезли его в Петербург и определили в Императорский Александровский лицей. Протекцию устроил дядя по матери, старый князь Мещерский, служивший при дворе. Прощание с матерью запомнилось на всю жизнь: она стояла на крыльце, прижимая к груди платок, а отец, уже сидя в экипаже, сухо заметил: «Не реви. Мужчина должен быть твёрдым. И помни: наша фамилия не позволяет нам быть ни глупыми, ни трусами».