Владимир Кожедеев – Доверенные лица императорского двора. Книга 2. Имперский золотой жетон «За верность правде» (страница 5)

— Скажу, — сказал он неожиданно. — Только вы меня потом отпустите. И не в участок. Я больше в участки не хочу.

— Говори.

— Человек, который меня нанял, — Петька оглянулся на своих подельников, которые лежали без сознания, потом на Соню и Сашу, стоявших поодаль, — он сказал, чтобы я вам кое-что передал. Если получится подойти.

Гаршин нахмурился.

— Передал что?

— Слова, — Петька понизил голос до шёпота. — Он сказал: «Дело № 47 не закрыто. Шувалов-Бельский был не главным». И ещё: «Пусть Гаршин ищет не там, где светло, а там, где темно. Там, где тени. И пусть бережётся».

Вокруг повисла тишина — такая плотная, что слышно было, как шуршат листья, падая с деревьев. Гаршин стоял, не двигаясь, и чувствовал, как внутри, где-то в самом сердце, разрастается тот самый холод, который он испытывал год назад, когда понял, что Ключарев мёртв. Теперь Ключарев был жив, но враг, который тогда казался побеждённым, оказался сильнее и хитрее.

— Кто этот человек? — спросил он, хотя уже знал, что Петька не скажет.

— Не знаю, — Петька покачал головой. — Честно, Лев Ильич. Я его никогда не видел. С нами говорил его человек — чисто одетый, с бородой. Деньги дал, велел передать слова и… и побить вас немного. Для острастки. Чтобы вы забыли дорогу в Зимний дворец.

— Забыл, — горько усмехнулся Гаршин. — Я ещё год назад забыл. Но враги мои не забыли.

Он поднял голову, посмотрел на небо, где облака снова начали сгущаться, затягивая голубизну серой пеленой.

— Сомов, — сказал он. — Забирайте этих. В участок. Пусть Ефремов их допросит. Но Петьку — отдельно. И без жестокости. Он нам ещё может пригодиться.

— Понял, — Сомов кивнул, начал связывать налётчиков сыромятным ремнём.

Ленорман подошла к Гаршину, взяла его под руку.

— Лев Ильич, — сказала она тихо. — То, что он сказал… вы верите?

— Верю, — Гаршин кивнул. — Потому что это совпадает с письмом Ключарева. Кто-то очень влиятельный действительно выжил. Кто-то, кого не тронуло следствие. И этот кто-то теперь хочет, чтобы я прекратил поиски. Или, может быть, наоборот — чтобы я их начал. Не пойму пока.

— Вы думаете, это ловушка?

— Думаю, это игра, — Гаршин посмотрел на аллею, где уже собралась небольшая толпа зевак — гуляющие, испуганные выстрелами, теперь с любопытством рассматривали связанных налётчиков. — Игра, в которой мы — пешки. Но кто-то из нас станет ферзём.

Когда налётчиков увели, а Сомов уехал с ними в участок, Гаршин, Соня, Саша, Ленорман и Федька остались в саду одни. Толпа поредела, солнце скрылось за тучи, и аллеи, ещё недавно казавшиеся такими уютными, теперь выглядели мрачными, враждебными.

— Папа, — Соня подошла к отцу, взяла его за руку. — Это из-за нас? Из-за того, что мы вчера прочитали?

— Из-за того, что мы вчера прочитали, — подтвердил Гаршин. — И из-за того, что мы знаем. И из-за того, что мы не боимся.

— А мы боимся? — спросила Саша, и в голосе её прозвучала та детская, наивная храбрость, которая так тронула Гаршина.

— Боимся, — честно ответил он. — Кто не боится, тот глуп. Но страх — не повод отступать. Страх — повод быть осторожнее.

— И что теперь? — спросила Ленорман.

Гаршин помолчал. Потом сказал:

— Теперь мы будем искать. Того, кто стоит за Шуваловым. Того, кто вытащил Петьку из тюрьмы. Того, кто оплачивает статьи в европейских газетах. Того, кто тридцать лет назад был главным и остался в тени.

— А если этот человек — во дворце? — тихо спросила Саша.

Гаршин посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— Если во дворце, — сказал он, — значит, во дворце. Будем искать там.

— Это опасно, — заметила Ленорман.

— Это правда, — ответил Гаршин. — А правда всегда опасна. Мы это знаем.

Он взял Соню за руку, и они пошли по аллее к выходу. Золотая листва падала им под ноги, шуршала, как старые письма, которые уносит ветер. Впереди, за оградой Летнего сада, ждал Петербург — большой, холодный, равнодушный. И в этом Петербурге ждал враг, которого они должны были найти.

— Папа, — сказала Соня, когда они уже выходили из сада. — А ты не думал, что этот человек — кто-то из наших? Кто-то, кого мы знаем?

Гаршин остановился. Посмотрел на дочь — на её серьёзные, повзрослевшие глаза.

— Думал, Соня. Думал. И теперь буду думать ещё больше.

Он повернулся и, опираясь на трость, пошёл в сторону Малой Садовой, где в конторе его ждали старые бумаги, старые письма и, возможно, старая правда, которую он так долго искал.

Враг был рядом. Он чувствовал это каждой клеткой своего израненного тела. И он знал: этот враг не отступит. Но и он, Гаршин, не отступит. Потому что правда — это не то, что можно найти и успокоиться. Правда — это то, за что нужно бороться каждый день.

А он умел бороться. Он научился этому за долгую, трудную жизнь.

И он не собирался сдаваться.

Глава 4.

Утро понедельника началось для Гаршина не с кофе, не с привычного обхода утренней почты и не с неторопливого разговора с Сомовым о планах на предстоящую неделю. Оно началось с тяжелого, настойчивого стука в дверь, от которого задребезжали стекла в старых рамах, а каминная заслонка жалобно звякнула.

Гаршин, еще не проснувшийся толком, накинул сюртук и, хромая, побрел к выходу. Соня, спавшая в соседней комнате, уже выглянула в коридор, протирая заспанные глаза.

— Папа, кто это в такую рань?

— Сейчас узнаем.

Он отодвинул тяжелый засов — тот самый, который поставил год назад после событий на Крестовском, когда понял, что старые враги не дремлют, — и открыл дверь. На пороге стоял раскрасневшийся, запыхавшийся Ефремов — тот самый городовой с Лиговки, который помогал им в прошлом деле. Мундир его был расстегнут, фуражка съехала набок, а в руках он держал свежий номер «Петербургского листка», еще пахнувший типографской краской.

— Лев Ильич, — выдохнул он, не успев даже поздороваться, — беда. Вы читали?

— Не читал, — Гаршин взял газету, взглянул на первую полосу и почувствовал, как кровь отливает от лица.

Крупный, в пол-листа, заголовок, набранный жирным шрифтом, кричал:

«ПРАВДА О СЫЩИКЕ ГАРШИНЕ: КАК ЧЕЛОВЕК, КОТОРОМУ ДОВЕРЯЛ ИМПЕРАТОР, ПРЕДАЛ ДОВЕРИЕ.»

Ниже, более мелким шрифтом, но всё еще вызывающе:

«Наш корреспондент располагает неопровержимыми доказательствами того, что год назад сыщик Гаршин не раскрыл заговор, а, напротив, помог его участникам скрыться от правосудия. Ключарев, якобы убитый, жив и находится за границей на средства, полученные от Гаршина. Циркачка Ленорман, известная своими связями с европейскими революционерами, продолжает свою деятельность под покровительством бывшего титулярного советника. Кто следующий?»

Гаршин перечитал заголовок дважды, потом перевел взгляд на статью, занимавшую почти всю первую полосу. Имя его повторялось в каждом абзаце — обвинения, намеки, полуправда и откровенная ложь, перемешанные в такой пропорции, что неискушенному читателю было невозможно отличить одно от другого.

— Кто это написал? — спросил он, и голос его прозвучал спокойно — тем особым, ледяным спокойствием, которое появлялось у него в минуты самой страшной опасности.

— Не знаю, — Ефремов переступил с ноги на ногу. — В редакции говорят, что статья анонимная, но материал прислал кто-то из высоких. Очень высоких. Выше, чем можно предположить.

— Выше, чем я могу предположить? — Гаршин усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Что ж, значит, наш враг не только богат, но и знатен.

Соня, подбежавшая к отцу, взяла газету из его рук, пробежала глазами по строчкам и побледнела.

— Это ложь, — сказала она, и голос ее дрожал. — Папа, это же ложь! Ты не предавал императора. Ты спас его! Ты спас правду!

— Знаю, — Гаршин погладил ее по голове. — Знаю, Соня. Но тот, кто это написал, хочет, чтобы в эту ложь поверили. И многие поверят. Потому что люди всегда охотнее верят в плохое, чем в хорошее. Плохое проще, оно не требует от них усилий.

Из соседней комнаты, разбуженная шумом, вышла Саша — она осталась ночевать у Гаршиных после вчерашнего происшествия в Летнем саду. Увидев бледное лицо Сони, встревоженного Ефремова и мрачную фигуру Гаршина у двери, она всё поняла без слов.

— Статья? — спросила она тихо.

— Статья, — ответил Гаршин. — И очень хорошая. Для тех, кто хочет меня уничтожить.

— Что теперь будет?

— Теперь, — Гаршин подошел к окну, отодвинул занавеску, — теперь начнется то, что в старину называли «травлей». Придут зеваки, будут смотреть на контору, как на зверинец. Придут журналисты, будут задавать дурацкие вопросы. Придет полиция — или не придет, в зависимости от того, кому я сейчас нужен. И все они будут обсуждать меня, мою семью, моих друзей. И никого не будет волновать правда.

Он повернулся к Ефремову.

— Вы, Ефремов, скажите своим на Лиговке: пусть не вмешиваются. Это не их война. И пусть берегут Петьку Косого — он теперь главный свидетель. Если с ним что-то случится, мы потеряем нить.