Владимир Кожедеев – Доверенные лица императорского двора. Книга 2. Имперский золотой жетон «За верность правде» (страница 4)

Мраморные статуи, давние обитатели сада, возвышались на своих пьедесталах, равнодушно взирая на редких прохожих. Амуры, нимфы, античные герои — все они застыли в вечном танце, не подозревая, что где-то там, за чугунной оградой, бурлит, клокочет, задыхается от интриг и заговоров настоящая жизнь. Гаршин любил этот сад именно за его неподвижность, за то, что здесь, среди вековых дубов и мраморных изваяний, можно было хотя бы на минуту забыть о том, что ты — сыщик, что за твоей спиной — год борьбы, а впереди — неизвестность.

— Папа, смотри, — Соня указала на статую, изображавшую девушку с кувшином. — Как будто она сейчас оживёт и уйдёт.

— Не оживёт, — усмехнулся Сомов, шагавший сзади. — Мрамор, он мёртвый. Красивый, но мёртвый.

— А мне, кажется, — возразила Саша, — что в каждой статуе есть душа. Просто она спит. И когда никто не смотрит, она просыпается и гуляет по саду.

— Вы, барышня, — Сомов покачал головой, — слишком много читаете романов. Жизнь, она проще. И грубее.

— Как вы, Андрей Петрович, — парировала Саша, и все засмеялись.

Ленорман, которая сегодня была особенно молчалива, шла чуть поодаль, задумчиво глядя на аллею, уходящую вглубь сада. Гаршин заметил её напряжённую спину, слишком прямую даже для этой женщины, привыкшей держать себя в руках, и нахмурился.

— Мадемуазель, — обратился он к ней, поравнявшись. — Вас что-то беспокоит?

— Беспокоит? — Ленорман бросила на него быстрый взгляд. — Нет, Лев Ильич. Просто… не нравится мне этот сад сегодня. Слишком тихо. Слишком много теней.

— Теней? — Гаршин огляделся. Действительно, тени от деревьев ложились на аллеи длинными, косыми полосами, и в их сгущениях можно было разглядеть всё что угодно — и фигуры людей, и неясные силуэты, и даже, как показалось ему на миг, чьи-то подстерегающие взгляды.

— Вам кажется, — сказал он, хотя сам уже не был в этом уверен. — Воскресенье. Люди гуляют.

— Люди, — Ленорман кивнула в сторону скамейки, где сидела пожилая пара с внуком. — Да. А вон там, за кустами, — она указала взглядом влево, — не люди. Или люди, но не гуляющие.

Гаршин проследил за её взглядом. В той стороне, где начиналась боскетная аллея, скрытая густыми ещё не до конца облетевшими кустами сирени, действительно мелькнула какая-то тень. Одна, потом вторая. Он прищурился, но тени исчезли, словно их и не было.

— Сомов, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — У нас хвост.

— Вижу, — так же тихо ответил Сомов, и в голосе его появилась та самая спокойная, деловитая нотка, которую Гаршин знал по прошлым делам. — Человека три-четыре. Держатся на расстоянии, не приближаются.

— Соня, Саша, — Гаршин остановился, делая вид, что завязывает шнурок на ботинке, — идите вперёд, не оборачивайтесь. Мы с Сомовым и мадемуазель Ленорман вас догоним.

— Папа, что случилось? — Соня, вся подавшись вперёд, попыталась заглянуть ему в лицо.

— Ничего, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Просто проверим кое-что. Идите.

Девушки обменялись взглядами, но послушались. Они пошли дальше по аллее, взявшись за руки, и их светлые платья, мелькавшие среди пожухлой листвы, казались двумя выпавшими из осенней палитры цветами.

Гаршин выпрямился, опираясь на трость.

— Что думаете, Андрей Петрович?

— Думаю, Лев Ильич, — Сомов незаметно передёрнул плечами, проверяя, легко ли вынимается револьвер из кобуры, — что это те самые, о которых мадемуазель говорила. Из газеты.

— Те самые, кто хочет нас запугать, — Гаршин кивнул. — Или что-то узнать.

— Или и то, и другое, — вставила Ленорман, и в голосе её прозвенел металл. — Я с ними разберусь.

— Нет, — Гаршин остановил её жестом. — Сначала посмотрим, что им нужно. Не будем нападать первыми.

— А если они нападут?

— Тогда, — Гаршин усмехнулся, и усмешка эта была страшнее любого крика, — тогда вы им покажете, мадемуазель, что такое настоящий цирк.

Они прошли ещё шагов пятьдесят по аллее, когда впереди, за поворотом, послышался шум — быстрые шаги, приглушённые голоса, металлический лязг. Гаршин успел заметить, как Соня и Саша, уже было скрывшиеся из виду, внезапно остановились, а потом побежали назад, навстречу ему.

— Папа! — кричала Соня, размахивая руками. — Там люди! С палками! Бежим!

Гаршин не побежал — он, хромая, двинулся вперёд, заслоняя собой дочь. Сомов выхватил револьвер. Ленорман, вытащив из рукава тонкий стилет — дамское оружие, которое она всегда носила с собой, — встала рядом.

Из-за поворота выскочили четверо. Все в тёмных сюртуках, с лицами, скрытыми под надвинутыми шляпами. В руках у них были дубинки — не изящные трости, а настоящие, окованные железом кистени, которыми обычно орудовали вышибалы в портовых кабаках.

— Господин Гаршин? — спросил один из них, самый высокий, делая шаг вперёд. — Тот самый?

— Допустим, — спокойно ответил Гаршин, не выпуская трости. — А вы кто такие и что вам нужно?

— Нам нужно, — высокий усмехнулся, и в усмешке этой было что-то до омерзения знакомое, — чтобы вы забыли о некоторых вещах. О некоторых делах. О некоторых людях. И перестали совать свой длинный нос туда, куда не следует.

— А если я откажусь?

— Тогда, — высокий поднял кистень, — мы вам поможем забыть. Навсегда.

Он шагнул вперёд, и в этот момент Сомов выстрелил в воздух. Грохот револьвера, усиленный тишиной сада, прокатился по аллее, и на секунду все замерли — и нападавшие, и их жертвы.

— Следующий выстрел, — сказал Сомов, целясь в грудь высокому, — будет в вас. И не промахнётся.

Но высокий, кажется, не испугался. Он махнул рукой, и трое его товарищей бросились вперёд — двое на Сомова, один на Ленорман. Гаршин остался стоять, заслоняя Соню и Сашу, и в его руке трость превратилась в клинок — тонкий, острый, смертоносный.

Он не успел им воспользоваться.

Из-за деревьев, с той стороны, откуда никто не ждал помощи, вылетела стремительная фигура в пёстром трико. Федька-Стрекоза — акробат, гимнаст, лучший ученик Ленорман, — возник словно из воздуха, перекувыркнулся через голову одного из нападавших и, приземлившись у него за спиной, нанёс точный удар в основание черепа. Тот рухнул, как подкошенный.

— А вот и я! — крикнул Федька, сверкнув белозубой улыбкой. — Мадемуазель сказала, что я могу пригодиться. И не ошиблась!

Второй нападавший, тот, что пытался достать Сомова, получил дубинкой по руке — не от Сомова, а от самого себя. Андрей Петрович, уйдя в сторону, дёрнул налётчика за руку, и тот, потеряв равновесие, налетел на собственную дубину, с размаху ударившись о ствол дерева.

Ленорман справилась со своим противником ещё быстрее. Её стилет, сверкнув в воздухе, полоснул по пальцам налётчика, разжав их, и дубина, описав дугу, улетела в кусты. Сам же горе-нападавший, получив коленом в пах, согнулся пополам и замер, хватая ртом воздух.

Остался только высокий. Он стоял, глядя на своих поверженных товарищей, и лицо его под надвинутой шляпой исказилось от злобы и страха.

— Вы ещё пожалеете, — сказал он, пятясь назад. — Вы все пожалеете.

— Стоять! — крикнул Сомов, взводя курок. — Ни с места!

Но высокий не послушался. Он развернулся и бросился бежать, но Гаршин, опережая его, метнул трость — не клинок, а саму трость, тяжелую, с волчьим набалдашником. Она ударила налётчика под колени, тот споткнулся и рухнул лицом в листву.

Федька подскочил к нему мгновенно, прижал коленом к земле.

— Лежать, — сказал он весело. — И не дёргаться. А то я щекотки боюсь.

Гаршин подошёл к пленнику, опираясь на поданную Сомовым трость. Нога после резкого движения заныла, но он не обращал внимания.

— Кто послал? — спросил он, глядя на налётчика сверху вниз.

— Не скажу, — прохрипел тот, сплёвывая кровь на листья. — Не дождётесь.

— Скажешь, — спокойно сказал Гаршин. — Может быть, не сейчас. Но скажешь. В участке, например. Или у меня в конторе. Я умею уговаривать.

Налётчик засмеялся — зло, срывающимся голосом.

— Участок, — повторил он. — Вы думаете, в участке меня будут слушать? Меня? Я там такой же гость, как и вы. Или даже более желанный.

Сомов нахмурился.

— Кто ты, парень? — спросил он, наклоняясь ближе. — Лицо знакомое.

— Не узнаёте, Андрей Петрович? — налётчик поднял голову, и шляпа съехала набок, открывая лицо — молодое, наглое, с живыми, умными глазами. — А мы с вами год назад на Лиговке встречались. Я тогда от вас удрал. А сейчас — вот, попался.

Сомов присмотрелся, и лицо его вытянулось.

— Петька Косой? — спросил он неверяще. — Ты? Как же тебя из острога выпустили?

— А так, — Петька усмехнулся. — Замолвили словечко. Люди, которые сильно выше вас, Андрей Петрович. Люди, которым вы не чета.

Гаршин слушал этот разговор, и в голове его складывалась картина. Петька Косой — тот самый налётчик, которого они поймали год назад, когда шпана пыталась обокрасть их после крепости. Тот самый, кто дал показания против Шувалова-Бельского. Значит, кто-то вытащил его из тюрьмы. Кто-то, у кого достаточно связей, чтобы замять дело, освободить преступника и использовать его в своих целях.

— Кто тебя нанял, Петька? — спросил Гаршин, и голос его стал тихим, почти ласковым. — Кто?

Петька молчал, глядя в землю. Потом поднял глаза — живые, дерзкие, но в глубине их уже поселился страх.