Владимир Кожедеев – Доверенные лица императорского двора. Книга 2. Имперский золотой жетон «За верность правде» (страница 3)

— Граф Лорис-Меликов, — усмехнулся Гаршин, — бывает там, где его кормят. А кормят везде хорошо. К тому же, Соня, в воскресенье он, скорее всего, обедает у себя на даче. Так что не бойся. Мы будем среди простых смертных.

— Среди простых смертных, у которых обед стоит как полгода жалованья твоего помощника, — проворчал Сомов, возникая на пороге. Он был в своём единственном сюртуке — старом, но тщательно вычищенном, с аккуратно приколотой медалью «За храбрость». — Лев Ильич, вы разоритесь.

— Не разорюсь, Андрей Петрович, — Гаршин взял трость. — Будьте спокойны. Сегодня я угощаю. И никаких возражений.

В ресторан они вошли ровно в час. Гаршин заказал отдельный кабинет — небольшой, но светлый, с большим окном, выходящим на Невский. Белая скатерть, тяжёлые серебряные приборы, хрустальные бокалы, меню в кожаном переплёте — всё дышало той основательной, неторопливой роскошью, которую так любят в Петербурге.

Соня и Саша устроились рядом, тут же принявшись с увлечением изучать меню и шушукаться, как девчонки, которым впервые разрешили выбирать блюда самостоятельно. Сомов, чувствуя себя в такой обстановке не в своей тарелке, стоял у окна и смотрел на проспект, время от времени поправляя медаль. Ленорман, прибывшая чуть позже, выглядела сегодня особенно эффектно: тёмно-бордовое бархатное платье, бриллиантовая брошь в виде лилии, и тот самый насмешливый, умный взгляд, который сразу выдавал в ней женщину, знающую о жизни больше, чем положено знать даме её круга.

— Лев Ильич, — сказала она, усаживаясь напротив Гаршина. — Вы сегодня выглядите почти счастливым. Признавайтесь, что случилось?

— Случилось воскресенье, — ответил Гаршин, разливая по бокалам минеральную воду. — Случилось хорошее общество. Случилась возможность пообедать не в конторе, не на ходу, а как подобает христианину. Разве этого мало?

— Мало, — Ленорман покачала головой, но в глазах её плясали смешинки. — Я знаю вас, Лев Ильич. Вы не умеете просто отдыхать. У вас обязательно что-то на уме. Какое-то новое дело, какая-то новая тайна.

— Сегодня, мадемуазель, — Гаршин поднял бокал, — сегодня у меня на уме только борщ, расстегаи и, может быть, порция осетрины под белым соусом. Всё остальное — завтра.

— Договорились, — Ленорман чокнулась с ним.

Обед начался с борща — наваристого, рубинового, с густой сметаной и пышными пампушками, которые так искусно испекли в «Медведе», что даже Сомов, привередливый в еде, крякнул от удовольствия. Потом подали расстегаи с визигой — горячие, рассыпчатые, таявшие во рту. Потом — осетрину, запечённую с грибами в сметанном соусе, от запаха которой у Сони закружилась голова.

За едой говорили о всякой всячине. Соня рассказывала о своих курсах — о скучном римском праве, о занудном профессоре, который читает лекции так, что хочется зевать, о новой подруге, тоже мечтающей стать адвокатом. Саша делилась планами на новую статью — она хотела написать о забытых героинях, о женщинах, которые боролись за правду и были забыты историей. Сомов, который за вторым стаканом чая стал разговорчивее, травил байки о своей службе — о том, как ловил фальшивомонетчиков, как выслеживал воров, как однажды ночью гонялся за грабителем по крышам и чуть не сорвался вниз.

— Несмотря на ваши истории, Андрей Петрович, — сказала Ленорман, — вы, кажется, очень любили свою службу.

— Любил, — согласился Сомов, помешивая чай. — Не службу — работу. Служба, мадемуазель, это когда начальство приказывает. А работа — когда сам знаешь, что надо делать. Я всегда был работягой, а не служакой.

— Поэтому вы и ушли, — сказал Гаршин. — Потому что начальство мешало работать.

— Поэтому, — кивнул Сомов.

Разговор незаметно перетёк в политику — неизбежную тему в Петербурге, где каждый чувствовал себя немного министром, а каждый извозчик имел мнение о том, как управлять империей.

— Я читал сегодняшние газеты, — сказала Саша, отодвигая тарелку. — Опять пишут о покушениях. Опять кого-то повесили. Я не понимаю, Лев Ильич, почему люди, которые хотят лучшего, выбирают такие страшные способы?

— Потому что, Саша, — ответил Гаршин, — люди, которые хотят лучшего, часто считают, что цель оправдывает средства. Это старая, как мир, ошибка. Лучшее не строится на крови. Лучшее строится на правде.

— А вы верите, что правда может победить? — спросила Саша, и в голосе её прозвучала та детская, наивная надежда, которую Гаршин так ценил в ней.

— Верю, — сказал он. — Но не в том смысле, в каком проповедники говорят о победе добра над злом. Правда не побеждает раз и навсегда. Правда — это процесс. Это ежедневная, ежеминутная борьба. Ты можешь проиграть сегодня, но, если ты не сдашься — ты выиграешь завтра.

— Вы говорите как настоящий революционер, Лев Ильич, — усмехнулась Ленорман, но усмешка была доброй, без яда.

— Я говорю как человек, который видел, как ложь правит миром тридцать лет, — ответил Гаршин. — И как правда, которую он нашёл, разрушила эту ложь. Не до конца, я знаю. Не навсегда. Но разрушила. А это уже победа.

— Какая же это победа, — вздохнул Сомов, — если Шувалов-Бельский сидит в Шлиссельбурге, Мещерский гниёт в Тобольске, а кто-то третий, главный, — в Зимнем дворце, наверное, и чаи попивает?

В комнате повисла тишина. Гаршин почувствовал, как Соня сжала его руку под столом. Ленорман перестала улыбаться. Саша опустила глаза.

— Андрей Петрович, — сказал Гаршин тихо, — давайте сегодня без этого. Давайте сегодня просто отдохнём.

— Извините, Лев Ильич, — Сомов виновато кашлянул. — Я не со зла. Просто…

— Просто вы правы, — перебил Гаршин. — Но сегодня — не время и не место. Сегодня — воскресенье. Сегодня — обед. Сегодня — мы вместе. Давайте не портить этот день тем, что мы изменить не можем. По крайней мере сегодня.

Он поднял бокал с водой — вина он не пил, берег здоровье.

— За нас, — сказал он. — За то, что мы есть. За то, что мы вместе. За то, что мы живы.

— За нас! — подхватили все, и напряжение ушло.

После обеда, когда подали чай с бергамотом и медовые пряники, Гаршин вдруг предложил:

— А не прогуляться ли нам в Летний сад? Погода чудесная, а после такой еды полезно пройтись.

Предложение было встречено с энтузиазмом. Соня захлопала в ладоши, Саша тут же начала собирать вещи, Ленорман улыбнулась, а Сомов, хотя и проворчал что-то о том, что «погода чудесная — значит, промочит до костей», всё же поднялся и надел пальто.

Они вышли на Невский. Солнце светило во всю силу, и проспект, залитый золотым светом, казался не улицей, а театральной декорацией — слишком красивой, чтобы быть настоящей. Извозчики сновали туда-сюда, дамы в шляпках и офицеры при саблях прогуливались по тротуарам, а где-то вдалеке, со стороны Казанского собора, доносился звон колоколов.

— Папа, — сказала Соня, беря отца под руку, — а можно я тебе одну вещь скажу, и ты не обидишься?

— Говори.

— Ты сегодня другой. Не такой, как всегда. Мягче, что ли.

— Мягче? — Гаршин усмехнулся. — Это плохо?

— Нет. Это хорошо. Ты слишком долго был твёрдым, папа. Слишком долго всё держал в себе. А человеку иногда нужно расслабляться.

— Спасибо за заботу, — сказал Гаршин, прижимая дочь к себе. — Я постараюсь расслабляться чаще. Если ты будешь рядом.

— Я буду рядом всегда, папа. Ты же знаешь.

Они шли по Невскому, и Гаршин чувствовал, как в груди разливается то самое тепло, которое он так долго не позволял себе чувствовать. Рядом с ним были его близкие — не кровные, не родные по рождению, но родные по духу. И в эту минуту, под этим осенним солнцем, среди этого шумного, противоречивого, вечно спешащего куда-то города, он был счастлив. Почти счастлив. Настолько, насколько может быть счастлив человек, который слишком много знает о том, как устроен этот мир.

Но счастье, как известно, не бывает долгим — особенно в Петербурге, особенно в 1876 году, когда над городом сгущаются не только тучи, но и предчувствия.

Они уже подходили к Летнему саду, когда к Гаршину подскочил мальчишка-газетчик.

— Господин Гаршин! Господин Гаршин! Экстренный выпуск! — кричал он, размахивая свежим номером. — Читайте! Сенсация!

Гаршин взял газету, взглянул на первую полосу и замер.

Крупный, в пол-листа, заголовок гласил:

«НОВЫЙ ЗАГОВОР? БЫВШИЙ СЫЩИК ГАРШИН МОГ БЫТЬ ЗАМЕШАН»

— Что там? — спросил Сомов, подходя ближе.

Гаршин молча протянул ему газету. Сомов прочитал, побледнел.

— Это ложь, — сказал он. — Чистой воды ложь.

— Я знаю, — ответил Гаршин, и голос его был спокойным — тем особым, ледяным спокойствием, которое появлялось у него в минуты опасности. — Я знаю. Но кто-то очень хочет, чтобы в это поверили. Кто-то, кто знает, что мы копаем. Кто-то, кто хочет нас остановить.

— Папа, — Соня взяла его за руку, и в её голосе дрожали слёзы. — Что теперь будет?

Гаршин посмотрел на дочь. Потом на Сашу, на Ленорман, на Сомова. На лицах их был страх — тот самый, который он видел год назад, когда всё только начиналось.

— Теперь, — сказал он, пряча газету в карман, — теперь мы будем жить дальше. Будем работать. Будем искать правду. И не позволим ни одной газетёнке, ни одному лжецу, ни одному заговорщику испортить нам жизнь.

Он повернулся и, опираясь на трость, пошёл к Летнему саду. Остальные последовали за ним.

Идиллия кончилась. Начиналась буря.

Глава 3.

Летний сад в этот воскресный день был прекрасен, как старая, тронутая благородной патиной картина. Золото и багрянец листвы, ещё не полностью сброшенной, горели в лучах низкого осеннего солнца, придавая всему окружающему налёт торжественной, чуть печальной красоты. Аллеи, усыпанные пожухлыми листьями, шуршали под ногами, и этот звук — мирный, домашний — почему-то особенно остро давал почувствовать хрупкость того покоя, который Гаршин и его спутники обрели за обедом.