Владимир Кожедеев – Доверенные лица императорского двора. Книга 2. Имперский золотой жетон «За верность правде» (страница 2)

— Кто-то из верхов, — сказал он, откладывая письмо. — Кто-то, кого не тронули.

— Да. И этот кто-то, судя по всему, имеет достаточно средств, чтобы оплачивать статьи в европейских газетах. Дорогое удовольствие, Андрей Петрович. Не для бедного человека.

— Думаете, это тот, кто стоял за спиной Шувалова?

— Уверен. Шувалов был исполнителем. Сильным, жестоким, умным, но всего лишь исполнителем. Мещерский — связным, человеком, который обеспечивал прикрытие. Но был кто-то третий — тот, кто отдавал приказы. Кто-то, кто, возможно, до сих пор получает выгоду от того, что дело № 47 не раскрыто до конца.

Сомов подошел к камину, постоял, глядя на огонь. Потом спросил, не оборачиваясь:

— Что будем делать, Лев Ильич?

Гаршин помолчал. Потом сказал:

— Сегодня — ничего. Слишком поздно, слишком сыро, слишком темно. Завтра утром встретимся с Соней, с Сашей, с Хромовым. Составим план. Решим, как искать этого человека.

— А Ключарев? Он нам не поможет?

— Ключарев — в Марселе. И, судя по тону письма, он не собирается возвращаться. Он будет писать, предупреждать, возможно, пришлет еще какие-то сведения. Но действовать — мы должны сами.

— Как всегда, — Сомов усмехнулся, но усмешка вышла грустной. — Мы, Лев Ильич, как всегда, сами.

Гаршин хотел ответить, но в этот момент дверь снова открылась, и на пороге появилась Соня. Она была в новом платье — темно-синем, с высоким воротником, — и в руках держала стопку книг и конспектов. Косички, которые она носила еще год назад, исчезли, сменившись аккуратной прической, а взгляд стал тем самым — взрослым, серьезным, в котором иногда сквозило что-то отцовское.

— Папа, — сказала она, заметив напряжение в комнате. — Что-то случилось?

— Ничего, — ответил Гаршин, пряча письмо в конверт. — Просто… старые дела. Не бери в голову.

— Ты опять мне не доверяешь, — в голосе Сони прозвучала обида. — Я уже не ребенок, папа. Я твой помощник. Я имею право знать.

— Знать — да, — Гаршин поднялся, опираясь на трость. — Но не сегодня. Сегодня — отдыхай. Завтра поговорим.

Соня хотела возразить, но, взглянув на отца — на его бледное лицо, на дрожащие руки, на письмо, которое он так поспешно спрятал, — не стала спорить. Только сказала:

— Хорошо, папа. Завтра. Но, пожалуйста, не думай, что я маленькая. Я прошла через ту же ночь, что и ты. Я имею право знать.

— Имеешь, — согласился Гаршин. — И узнаешь. Завтра.

Он подошел к ней, обнял, поцеловал в макушку. Соня прижалась к нему — на секунду, на короткое мгновение, став той самой десятилетней девочкой с дагерротипа, которую он так любил. А потом отстранилась.

— Я пошла к себе. Буду готовиться к завтрашним занятиям.

— Иди.

Она вышла. Сомов, стоявший у камина, покачал головой.

— Растет ваша дочь, Лев Ильич. Характер — в вас. Упрямство — в покойную супругу. Беда с такими детьми.

— Не беда, Андрей Петрович, — Гаршин посмотрел на дверь, за которой исчезла Соня. — Гордость.

Он снова сел в кресло, взял письмо Ключарева, посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Потом положил обратно в конверт, засунул конверт под стопку других бумаг — подальше от чужих глаз.

— А теперь, — сказал он, — рассказывайте, Андрей Петрович, что у вас на Лиговке случилось. Говорят, там опять шпана буйствует?

— Буйствует, — Сомов обрадовался смене темы. — Двое купцов ограблено, один извозчик до полусмерти избит. Я думал, после той истории, как мы с вами налётчиков брали, они поутихнут. Нет, Лев Ильич, не утихли. Совсем страх потеряли.

— Завтра займемся, — пообещал Гаршин. — Сегодня — хватит. Идите домой, Андрей Петрович. Спать пора.

— А вы?

— А я еще посижу. Подумаю.

Сомов понял, что спорить бесполезно. Он взял пальто, поклонился и вышел. Гаршин остался один.

Он сидел в кресле, глядя на догорающий камин, и думал о том, что Ключарев прав. Правда, которой он служит, никогда не бывает полной. Всегда есть кто-то, кто знает больше. Всегда есть нить, которая ведет дальше. Всегда есть тень, которая падает на свет, делая его не таким ярким, каким он кажется.

Он думал о том, что завтра ему предстоит сказать Соне всё. Рассказать о письме, о заговоре, о том, что их ждут новые испытания. Он боялся этого разговора не потому, что Соня была слаба. А потому, что она была сильна — и могла, узнав правду, захотеть действовать. А действовать, когда враг находится в верхах, когда он имеет доступ к любым документам, к любой охране, к любому оружию, — это смертельно опасно.

Но он знал и другое: молчать больше нельзя. Если заговор существует, если кто-то действительно пытается использовать нераскрытые тайны прошлого, чтобы влиять на настоящее, то медлить нельзя. Нужно действовать. Нужно искать. Нужно найти этого человека, прежде чем он найдет их.

— Тени бывшего, — повторил он, глядя на пляшущие в камине огни. — Вы не ушли. Но и мы не уйдем. Мы найдем вас. И на этот раз — до конца.

Он поднялся, потушил лампу и, опираясь на трость, пошел в свою маленькую спальню, где уже была приготовлена постель. Спать он не хотел — слишком много мыслей роилось в голове, — но знал, что завтрашний день потребует сил. И сил нужно было набраться.

Он лег, закрыл глаза, и в темноте, перед закрытыми веками, поплыли те самые тени — тени прошлого, которые, как он теперь понимал, никогда не уходят. Они просто ждут. Ждут, когда можно будет выйти на свет.

Он уснул, и ему снился Ключарев — молодой, в лицейском мундире, с неизменной улыбкой на тонких губах. Он стоял на набережной Фонтанки, смотрел на воду и улыбался. А когда Гаршин подошел, обернулся и сказал:

— Ты простишь меня, Лёва? Ты простишь меня за то, что я не сказал тебе всё?

— Прощу, — ответил Гаршин во сне. — Прощу. Потому что ты мой друг. Потому что ты жив. Потому что правда — это не то, что можно сказать словами. Правда — это то, что мы делаем.

Он проснулся в шесть утра, когда за окном только начинало сереть. Дождь кончился, небо было чистым, и где-то вдали, над Невой, занимался бледный, холодный рассвет.

Новый день начинался. И в этом новом дне была надежда. И страх. И правда, которую он должен был найти.

Он встал, умылся ледяной водой, оделся и вышел в контору. На столе, под стопкой других бумаг, лежало письмо Ключарева — конверт из плотной, дорогой бумаги, пахнущий морем и опасностью.

Гаршин взял его, посмотрел на штемпель Марселя, потом убрал в карман сюртука — туда же, где лежал золотой жетон императора.

— Сегодня, — сказал он сам себе. — Сегодня мы начнем сначала.

Он подошел к двери, ведущей в комнату Сони, прислушался. Тихо. Девочка спала. Он не стал ее будить — еще успеется.

Вышел на улицу, огляделся. Мокрая мостовая блестела под серым небом, извозчики уже выезжали на линию, торговки открывали лавки. Город просыпался, не зная, что сегодня начнется новая охота — самая опасная в жизни сыщика с Малой Садовой.

Гаршин глубоко вздохнул, оперся на трость и, хромая, пошел в сторону Лиговки. Туда, где в цирке Ленорман его ждали те, кто мог помочь. Туда, где начиналась новая глава его жизни.

Тени бывшего вышли на свет. И он должен был встретить их.

Глава 2.

Воскресенье выдалось на диво ясным — для Петербурга, привыкшего к сырости и туманам, это было настоящим событием. Небо, вымытое ночным дождём, сияло такой прозрачной голубизной, что казалось, будто смотришь не вверх, а вглубь — в бесконечный, хрустальный колодец, на дне которого мерцало бледное, но по-осеннему ласковое солнце. Листья на бульварах уже облетели, но оставшиеся горели золотом и багрянцем, и весь город — этот вечно хмурый, вечно занятый собой исполин — вдруг показался улыбчивым, почти приветливым.

Гаршин стоял у окна конторы, глядя на Малую Садовую, и чувствовал то редкое, почти забытое ощущение, которое называется покоем. Не тем тяжёлым, свинцовым спокойствием, которое приходит после долгой борьбы и граничит с опустошением, а лёгким, почти мальчишеским чувством, что всё хорошо, что всё правильно, что жизнь, несмотря на все её шрамы и ушибы, удалась.

Сегодня он решил устроить праздник. Не по случаю чего-то — просто так, для души. Соня последнее время слишком много занималась, Сомов слишком много работал, Саша слишком много писала, Ленорман слишком много хлопотала по цирку. Все они, его близкие, его соратники, его семья — ибо назвать эту пёструю компанию иначе было нельзя, — нуждались в передышке. И Гаршин, чувствуя себя в эту минуту почти патриархом большого, не всегда послушного, но любящего семейства, решил, что воскресный обед в ресторане — лучшее лекарство от накопившейся усталости.

«Медведь» на Невском проспекте был выбран не случайно. Этот ресторан, славившийся своей основательной, истинно русской кухней, с дубовыми панелями, тяжёлыми люстрами и огромными зеркалами, в которых отражалась вся петербургская знать, был местом, где чувствовали себя одинаково уютно и министры, и купцы, и литераторы, и — если присмотреться — даже сыщики в отставке. Цены здесь были высокими, но Гаршин, получив за последние несколько щекотливых дел хорошие гонорары, мог позволить себе шикнуть раз в году.

— Папа, ты уверен, что нам туда? — спросила Соня, поправляя перед зеркалом воротничок своего нового платья — тёмно-зелёного, с изящной вышивкой, очень шедшего к её серьёзным серым глазам. — Говорят, в «Медведе» бывает сам граф Лорис-Меликов. Не будет ли нам неловко?