Владимир Кожедеев – Доверенные лица императорского двора. Книга 2. Имперский золотой жетон «За верность правде» (страница 7)

Гаршин перебирал бумаги. Не те, старые, которые он уже знал наизусть, а новые, присланные ему анонимными доброжелателями после газетной шумихи. Большинство из них были бесполезны — доносы на соседей, жалобы на неверных жен, просьбы о помощи в делах, которые он не брал потому, что они были слишком мелки или, наоборот, слишком грязны. Но были и такие, которые заставляли задуматься.

Пакет принесли в середине дня. Не почтальон — почтальоны в такую погоду предпочитали не ходить по Малой Садовой, — а какой-то мальчишка в рваной куртке, с лицом, испещренным веснушками. Он сунул пакет в дверную щель и убежал, не дожидаясь ответа. Гаршин услышал шорох, подошел к двери и увидел на полу плотный, запечатанный сургучом конверт — без обратного адреса, без имени отправителя, только его, Гаршина, имя, выведенное каллиграфическим, незнакомым почерком.

Он поднял конверт, взвесил на руке. Тяжелый. Не один лист, несколько. Печать — простая, без вензелей, купленная в любой лавке. Но сургуч был хороший, дорогой — красный, с блестками. Такими пользовались в богатых домах, где экономили на всем, кроме мелочей.

— Что ж, — сказал Гаршин вслух, — посмотрим, что нам прислали.

Он вскрыл конверт ножом для бумаги — тем самым, подарком Сони, — и вытряхнул содержимое на стол. Из конверта выпало несколько пожелтевших, истлевших по краям листов и одна сложенная вчетверо записка на хорошей, плотной бумаге.

Первыми он взял старые листы.

Это были расписки и векселя. Старые — очень старые, на вид тридцатилетней давности. Бумага пожелтела, чернила выцвели, кое-где текст было трудно разобрать из-за времени и небрежного хранения. Но Гаршин, привыкший читать старые документы, быстро восстановил смысл.

Первый лист: долговая расписка на пять тысяч рублей ассигнациями, датированная 1844 годом, выданная неким купцом первой гильдии Силиным князю Петру Петровичу Мещерскому — тому самому, что сейчас отбывал ссылку в Тобольске.

Второй лист: вексель на десять тысяч рублей серебром, выданный графом Павлом Павловичем Шуваловым-Бельским (отцом Алексея Павловича, сидевшего в Шлиссельбурге) некоему «П.С.», о чьей личности можно было только догадываться.

Третий лист: расписка о получении двадцати тысяч рублей от лица, чье имя было выскоблено ножом, с подписью — неразборчивой, торопливой, почти судорожной.

Гаршин перечитывал их, и в голове его складывалась картина. Деньги. Большие деньги. Деньги, которые переходили из рук в руки в 1844–1845 годах, накануне дела № 47. Деньги, которые могли быть платой за предательство, за молчание, за спасение жизни. Или, наоборот, — за организацию заговора.

Но что его поразило больше всего, так это подпись на третьем листе. Не та, что была выскоблена, а та, что стояла под текстом — размашистая, с характерным росчерком, который он узнал бы из тысячи. Он видел эту подпись год назад, когда разбирал бумаги Ключарева. Видел ее в делах III Отделения. Видел ее на доносах, на приказах, на секретных документах, которые Хромов передал ему перед тем, как отправиться на покой.

Это была подпись человека, которого в 1845 году считали погибшим. Расстрелянным. Зарытым в безымянной могиле на окраине Петербурга. Подпись полковника Григория Андреевича Бережного — того самого, о котором Ключарев писал в своем письме из Марселя. Того, кто, по слухам, выжил и теперь скрывался за границей под чужим именем.

Но эта расписка была датирована 1845 годом. До арестов. До расстрела. Значит, в 45-м году Бережной был жив и получал деньги. Большие деньги — двадцать тысяч рублей серебром, сумма по тем временам огромная, сопоставимая с годовым бюджетом небольшого министерства.

От кого он их получил? И за что?

Гаршин перевернул расписку. На обратной стороне, мелкими, почти невидимыми буквами, было приписано: «В счет общих дел. Плательщик известен. В случае моей смерти — предъявителю».

«В случае моей смерти» — эти слова леденили душу. Бережной знал, что его могут убить. Знал и готовился. Передавал право требования по расписке кому-то другому — «предъявителю». То есть тому, кто придет с этим документом.

Кто же этот предъявитель? Кто прислал пакет? Тот, кто хочет, чтобы Гаршин знал о Бережном? Или тот, кто хочет использовать Гаршина в своих целях?

Сложенная записка оказалась ключом. Гаршин развернул ее, прочитал и почувствовал, как по спине бегут мурашки.

«Льву Ильичу Гаршину.

Вы ищете правду. Вот она — на этих листах. Человек, который получил эти деньги, жив. Он живет в Швейцарии, в окрестностях Женевы, под именем Петрова. Он знает, кто был главным в 1845 году. Он знает, кто отдавал приказы. Он знает, кто до сих пор дергает за ниточки.

Но он не скажет вам ничего просто так. Он хочет сделку. Он хочет, чтобы вы гарантировали ему безопасность и возвращение в Россию без наказания. В обмен на полные показания.

Если вы согласны — приезжайте в Женеву. В отеле „Берн“ вас будут ждать. Скажете портье: „Я ищу господина Петрова“. Вас проводят.

Не берите с собой полицию. Не берите свидетелей. Приезжайте один. Иначе он не выйдет.

Человек, который хочет вам помочь».

Гаршин перечитал записку дважды. Потом положил на стол и закрыл глаза.

Женева. Швейцария. Бережной под именем Петрова. Сделка. Свидетельские показания в обмен на безопасность. Всё это пахло ловушкой — слишком хорошо, чтобы быть правдой, и слишком гладко, чтобы быть искренним.

Кто этот «человек, который хочет помочь»? Тот же, кто прислал расписки? Или кто-то другой? Почему он не назвал своего имени? Почему требует, чтобы Гаршин приехал один? И главное — почему он уверен, что Гаршин поедет?

Но Гаршин знал ответ на последний вопрос. Потому что он, Гаршин, — искатель правды. Потому что он не может пройти мимо человека, который знает то, что он ищет. Потому что это — единственная нить, ведущая к разгадке заговора.

Он открыл глаза, взял со стола расписки и записку, сложил всё в конверт и убрал в сейф. Не сейчас. Не сегодня. Нужно посоветоваться с Сомовым, с Соней, с Ленорман. Нужно понять, насколько это опасно. Нужно взвесить все «за» и «против».

Но где-то внутри, там, где живет тот самый голос, который не раз спасал ему жизнь, что-то шептало: не езди. Не верь. Это ловушка.

Он не послушался.

Соня вернулась с курсов в пятом часу. Она была бледна, взволнованна — кто-то из студентов узнал ее, начал шептаться, показывать пальцем. Ей пришлось уйти с лекции, чтобы не слышать этих перешептываний.

— Папа, — сказала она, бросая конспекты на стол, — это не может продолжаться вечно. Меня травят. Меня! За то, что я твоя дочь!

— Я знаю, Соня, — Гаршин поднялся из кресла, подошел к ней. — И мне очень жаль.

— Тебе жаль? — она отступила на шаг, и в глазах ее сверкнула та самая упрямая искра, которую он знал с детства. — Тебе жаль, папа? А что ты делаешь, чтобы это прекратить? Ты сидишь здесь, в своей конторе, перебираешь старые бумаги, а они там, снаружи, клеймят нас как предателей!

— Я ищу правду, — спокойно ответил Гаршин.

— Ты ищешь правду уже год! — Соня почти кричала. — Ты нашел ее? Нет! Ты нашел только новые загадки, новые письма, новых врагов! А мы платим за это!

— Соня, — Гаршин взял ее за плечи, — посмотри на меня. Я твой отец. Я люблю тебя. Я никогда не хотел, чтобы ты страдала.

— Я знаю, — она всхлипнула, уткнувшись ему в грудь. — Я знаю, папа. Но мне больно. Мне очень больно.

Он обнял ее, прижал к себе, чувствуя, как вздрагивают ее плечи.

— Мы справимся, — сказал он. — Мы всегда справлялись.

— А если нет? — она подняла голову, и в глазах ее стояли слезы. — Если на этот раз мы не справимся?

— Значит, будем бороться до конца, — ответил он. — Как всегда.

Она помолчала, потом кивнула и отошла к окну. Гаршин смотрел на нее, и в душе его поднималась тяжелая, горькая волна. Он сделал ей больно. Он сделал больно всем, кого любил. Жене, которая умерла от яда, подосланного его врагами. Другу, который вынужден был притворяться мертвым, чтобы выжить. Дочери, которая теперь страдала из-за его правды.

Стоило ли это того? Он не знал. Но выбора у него не было.

Сомов вернулся через час, стряхивая с пальто капли дождя. Он был хмур, неразговорчив и сразу прошел к камину, сел в кресло, молча уставился на огонь.

— Что случилось, Андрей Петрович? — спросил Гаршин, садясь напротив.

— Петьку Косого убили, — глухо сказал Сомов. — Сегодня утром, в камере. Удушили подушкой. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал.

Гаршин почувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Как это случилось? В участке? Под надзором Ефремова?

— Ефремов отлучился на час, — Сомов потер лицо ладонями. — Думал, что ничего не случится. Оставил двух своих людей. Одного напоили, другого отвлекли. И всё. Петьки нет. Свидетеля нет.

— Кто это сделал?

— А вы не догадываетесь, Лев Ильич? — Сомов поднял на него тяжелый взгляд. — Те же, кто прислал вчерашнюю статью. Те же, кто устроил травлю. Те же, кто запустил слухи о Ключареве и Ленорман. Те, кто не хочет, чтобы правда вышла наружу.

Гаршин молчал. Он думал о том, что Петька был последней нитью, ведущей к заказчику нападения в Летнем саду. И теперь эта нить оборвана. Единственный человек, который мог сказать что-то о том, кто нанял шпану, кто передал слова «Дело № 47 не закрыто», — мертв.

— Вы видели его тело? — спросил он.