Владимир Кожедеев – Детектив "Имперская пуговица" (страница 3)

– Бывал. У меня бывают многие. Мой салон, знаете ли, открыт для людей со вкусом и умом. Гриша… Григорий Петрович был молод, остроумен, прекрасно воспитан. Он играл в карты, слушал музыку, флиртовал с дамами. Что в этом необычного?

– В этом – ничего. Но вчера вечером он ушёл отсюда и через час был мёртв. Во сколько он покинул ваш дом?

– Около одиннадцати. Уехал один, в своей пролётке. Я видела в окно.

– С кем он говорил здесь? Кто провожал его?

Эмилия Карловна затянулась, выпустила дым колечком.

– Со всеми говорил. Он был душой общества. Но особенно… – она запнулась. – Впрочем, не знаю, стоит ли.

– Стоит, – жёстко сказал Зыбин. – Это убийство.

– Особенно он говорил с князем Оболенским. И с графом Сиверсом. Они сидели в углу за бутылкой мадеры и о чём-то спорили. Я не слышала о чём, но Гриша вышел из-за стола бледный и больше к ним не подходил.

– Князь и граф здесь?

– Оба здесь. Играют в вист в большой гостиной.

Зыбин поднялся. В дверях он обернулся:

– Последний вопрос, сударыня. Ваша девичья фамилия?

Она удивлённо вскинула брови:

– Моя? Штольц – фамилия покойного мужа. А девичья… вам зачем?

– Просто любопытно.

– Фон Рейтерн, – ответила она после паузы. – Мои предки из Прибалтики. Но какое это имеет значение?

– Может, никакого, – Зыбин кивнул на прощание. – Благодарю за содействие. Я ещё вернусь, если потребуется.

Он вышел в коридор, но не пошёл в гостиную, а остановился у окна, глядя на отражение свечей в тёмном стекле. Фон Рейтерн. Эта фамилия где-то мелькала в бумагах Лаврова. Но где? Он не мог вспомнить, и это злило.

Когда он вернулся в дом, в карты играли уже не так оживлённо – новость о полицейском, видимо, разнеслась по гостям. Зыбин подошёл к зелёному столу, за которым сидели двое: один – сухощавый, с бакенбардами и орлиным носом (князь Оболенский), второй – грузный, рыхлый, с красным лицом (граф Сиверс).

– Господа, прошу прощения, что отрываю от игры. Позвольте несколько вопросов о Григории Лаврове.

Князь отложил карты, посмотрел холодно:

– Мы уже слышали о несчастье. Чем мы можем помочь полиции?

– Вчера вы о чём-то спорили с покойным. О чём?

Князь и граф переглянулись. Сиверс кашлянул в кулак:

– Сущие пустяки, господин… э-э.. пристав. Он проиграл нам небольшую сумму, но не захотел отдавать. Сказал, что к утру достанет. Мы, разумеется, не настаивали. Дружеский спор.

– Проиграл? В долг?

– Да, мелочь. Рублей триста.

– А на что он собирался достать к утру? У него не было с собой денег?

Князь пожал плечами:

– Откуда нам знать? Молодой человек был самоуверен. Сказал, что у него есть одна вещь… ценная… он её продаст или заложит.

Зыбин насторожился:

– Какая вещь?

– Не уточнял. Мы не интересовались, – вмешался Сиверс. – Это его дело.

– И вы не знаете, кому он собирался её продать?

– Понятия не имеем.

Зыбин поблагодарил и отошёл. Ценная вещь, которую можно продать ночью. Не золото – ломбарды закрыты. Не бриллианты – их тоже не ночью продают. Что-то такое, что покупают в темноте, без расписок, без свидетелей. Долговая расписка? Компромат? Тайное письмо?

И тут его осенило. Пуговица. Если под ней что-то прятали, это могла быть микроскопическая записка, сложенная в трубочку. Или… или пуговица сама была ценной? Но золотая пуговица с орлом стоит не больше рубля. Не триста же рублей за неё дадут.

Мысли путались. Зыбин вышел на улицу, вдохнул сырой воздух. Мойка чернела за чугунной оградой, фонари отражались в воде дрожащими столбами. Где-то там, в этой воде, могла лежать та самая пуговица. Или уже лежала в кармане убийцы.

Он решил, что завтра же обыщет комнату Лаврова с особой тщательностью. А сейчас – домой, пить соду и думать.

Но дома ждал сюрприз. На пороге его казённой квартиры, прижавшись к косяку, стояла девочка лет двенадцати, в рваном платке и огромных калошах не по размеру. Завидев Зыбина, она шагнула к нему и заговорила скороговоркой:

– Вы господин Зыбин, сыщик? Меня тётка прислала. С Мойки, от госпожи Штольц. Велела тайно передать, чтобы вы пришли завтра к полудню к Казанскому собору. Одни. Дело важное. И никому не сказывайте.

Девочка сунула ему в руку мятую бумажку и исчезла в темноте лестницы.

Зыбин развернул записку. На клочке, вырванном из бальной книжки, карандашом было нацарапано: «Знаю, кто убил. Приходите одна. Э.Ш.».

Он спрятал бумажку в карман и долго стоял в темноте прихожей, слушая, как за стеной сосед-немец играет на флейте грустную мелодию. Западня? Или ключ к разгадке? Или просто женщина, которая хочет поговорить без свидетелей?

Завтра в полдень. Казанский собор. Он будет там.

Глава 3.

Граф Алексей Платонович Сиверс родился в семье, где золота было больше, чем совести, и меньше, чем долгов. Отец его, обрусевший немец из прибалтийских баронов, проиграл в карты три родовых имения, мать умерла от чахотки, когда Алёше исполнилось семь, и мальчика воспитывали дальние родственники – те самые, что потом отказались дать ему денег на первый взвод в гвардии.

В двадцать лет Сиверс остался один. Без состояния, без связей, но с графским титулом, красивым лицом и пониманием одной простой истины: в этом мире либо ты ешь, либо едят тебя. Он выбрал первое.

Служба в гвардии далась ему легко – там ценили умение держать спину прямо и вовремя кланяться. Но настоящее его призвание открылось случайно, в один дождливый вечер, когда в офицерском собрании сели играть в штосс. Сиверс проиграл тогда всё жалованье до копейки, лёг спать голодным, а наутро понял: он понял правила. Не карточной игры – человеческой натуры.

К тридцати пяти годам он был мастером. Не шулером в пошлом смысле – крапленые карты и напёрстки были для уличных мазуриков. Сиверс играл чисто, но умел одно: читать противника. По дрожи пальцев, по расширенному зрачку, по тому, как быстро игрок тянется к рюмке. Он знал, когда поддать жару, а когда дать выиграть, чтобы жертва вошла во вкус. Он знал, что самый верный способ посадить человека на иглу – не выигрывать у него, а позволить ему выиграть. В первый раз. А потом – потихоньку затягивать петлю.

Григорий Лавров попался на его глаза прошлой осенью, в Английском клубе. Сиверс сразу приметил этого щенка: дорогой сюртук, но сшитый не у лучшего портного; манеры, выдающие купеческое происхождение, хоть и облагороженные министерской выучкой; и главное – горящие глаза. Лавров хотел быть своим. Хотел так сильно, что это желание сочилось из него, как пот.

– Кто этот молодой человек? – спросил Сиверс у князя Оболенского, кивая в сторону Лаврова, который стоял у буфетной стойки и явно не знал, куда деть руки.

– Лавров, из министерства. Сын откупщика. Денег куры не клюют, а в свет лезет. Забавный, право.

– Денег куры не клюют? – переспросил Сиверс, и в глазах его мелькнул холодный интерес.

– Ну, у отца. У самого пока тысяч пять годового дохода, не больше. Но отец не отказывает, слышно. Тянет сынка в люди.

Сиверс кивнул и забыл. До поры.

Встретились они снова в декабре, на балу у княгини Щербатовой. Лавров танцевал мазурку с какой-то фрейлиной и сиял, как начищенный самовар. Сиверс подошёл к нему в буфете, когда юноша пил шампанское в одиночестве.

– Граф Сиверс, – представился он, протягивая руку. – А вы, кажется, Лавров? Мне говорили о вас. Говорят, вы делаете блестящую карьеру в министерстве.

Лавров покраснел от удовольствия. Граф! Сам граф Сиверс знает его фамилию!

– Помилуйте, граф, какие там блестящие успехи… Служу по мере сил.

– Скромность украшает молодого человека, – улыбнулся Сиверс. – Но, знаете, я слышал, вы играете в карты?

Лавров замялся. Играл он плохо и знал это. В министерстве играли по маленькой, по чиновничьи – на интерес, не на деньги. Но признаться в этом графу было стыдно.

– Немного, – сказал он.

– Прекрасно. У меня по четвергам собираются свои. Партия в вист, ужин, приятное общество. Графиня Воронцова, князь Оболенский, ещё несколько человек. Не хотите присоединиться? Будем рады.

Лавров чуть не задохнулся от счастья. Графиня Воронцова! Князь Оболенский! Это был вход в круг, о котором он мечтал. Он согласился, даже не спросив, на что играют.