Владимир Кожедеев – Детектив "Имперская пуговица" (страница 4)
Первый четверг был сказкой. Сиверс усадил его за стол, сам сдавал, сам следил за игрой. Лавров проиграл сто рублей – сущие пустяки, отец таких денег не замечал. Зато он пил шампанское из хрусталя, курил сигары, которые подавали на серебряном подносе, и слушал, как графиня Воронцова называет его "милый Гриша".
Второй четверг он выиграл триста. Сиверс проиграл ему якобы случайно, с досадой отодвинув кресло: "Везёт же новичкам!". Лавров упивался победой. Впервые в жизни он обыграл графа! Он чувствовал себя равным среди равных.
Третий четверг он проиграл пятьсот. И не заметил, как это случилось. Просто карта не шла, а Сиверс вдруг перестал проигрывать. Лавров полез в бумажник, расплатился и подумал: бывает. В следующий раз повезёт.
Четвёртый четверг он проиграл тысячу. Пятьсот – сразу, ещё пятьсот – в долг, под честное слово. Сиверс был сама любезность: "Помилуйте, Григорий Петрович, какие счёты между своими? Отдадите, когда будет удобно".
Пятый четверг Лавров пришёл бледный. Денег у него не было – он занял у приятеля в министерстве, но и те проиграл за час. Тогда Сиверс предложил сыграть "на интерес". На расписку. На вексель.
– Шутите, граф? – Лавров побледнел ещё больше. – Какой вексель? У меня нет…
– У вашего батюшки есть, – мягко сказал Сиверс. – Одна ваша подпись, и мы квиты. А в следующий раз непременно отыграетесь.
Лавров подписал. Потом подписал ещё раз. И ещё. Через месяц он должен Сиверсу пять тысяч – сумму, о которой не смел и заикнуться отцу. А Сиверс, глядя на него маслеными глазами, похлопывал по плечу и говорил: "Не вешай носа, голубчик. Все перемелется. Мука будет".
Но мука не мололась. Лавров проигрывал снова и снова. Он уже не замечал, что партнёры меняются, что князь Оболенский то садится за стол, то выходит, что Сиверс всегда оказывается рядом, когда карта идёт плохо. Он был как муха в паутине: чем больше дёргался, тем сильнее вяз.
И вот вчера, за час до смерти, он сидел в салоне Штольц и спорил с Сиверсом. Спорил не о картах – о деньгах. О тех самых пяти тысячах, которые граф требовал немедленно.
– У меня нет сейчас, граф! – шипел Лавров, стараясь, чтобы никто не слышал. – Отец даст, но не сегодня. Дайте мне неделю!
– Неделю, – усмехнулся Сиверс. – А проценты? Вы знаете, Григорий Петрович, я человек терпеливый, но долги надо платить. Или… у вас есть чем расплатиться?
Лавров молчал. Он знал, что есть. Та самая вещь, которую он носил под пуговицей. Вещь, которая стоила дороже пяти тысяч. Но отдать её Сиверсу значило предать… Кого? Он и сам не знал. Но чутьё подсказывало: нельзя.
– Я достану, – выдавил он. – К утру.
– К утру? – Сиверс прищурился. – Где же вы достанете пять тысяч ночью?
– Это моё дело.
Сиверс посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул:
– Хорошо. До завтра. Но помните, Григорий Петрович: шутить со мной не советую.
Он отошёл, а Лавров остался стоять у окна, глядя на огни Мойки. Через час он вышел из салона. Через два его нашли мёртвым.
Теперь Сиверс сидел в гостиной графини Штольц и тасовал колоду, когда вошёл Зыбин. Лицо его было спокойно, руки не дрожали. Только в глубине зрачков, когда прозвучала фамилия Лаврова, мелькнуло что-то похожее на тень. На мгновение. Но Зыбин, с его нюхом, это заметил.
– Граф, – сказал он, прощаясь. – Надеюсь, мы ещё увидимся.
Сиверс поклонился с изысканной вежливостью:
– Всегда к вашим услугам, господин сыщик.
А про себя подумал: "Этот очкарик опасен. Надо быть осторожнее".
И в эту же минуту, на лестнице, девочка в рваном платке уже бежала к Зыбину с запиской от Эмилии Карловны. Колесо завертелось.
Глава 4.
Зыбин стоял на лестнице и смотрел вслед девочке, которая исчезла в темноте так же внезапно, как появилась. Только стук калош по ступеням ещё доносился снизу, да скрипнула дверь чёрного хода. Потом всё стихло.
Он вернулся в квартиру, зажёг свечу и долго сидел за столом, вертя в пальцах мятый клочок бумаги. «Знаю, кто убил. Приходите одна. Э.Ш.» Почерк был торопливый, женский, с немецкими завитками. Записка пахла духами – теми самыми, что он уловил в кабинете Штольц: горьковатый ирис и что-то восточное, тягучее.
Спать он лёг за полночь, но сон не шёл. Ворочался, слушал флейту соседа-немца, думал о пуговице, о графе Сиверсе с его маслеными глазами, о князе Оболенском, который слишком быстро отвёл взгляд, когда речь зашла о проигрыше. И о ней. О женщине в вишнёвом бархате, которая курила пахитоску в зелёном кабинете и смотрела на него с холодным любопытством.
Чего она хочет? Зачем зовёт тайно, через ночную посыльную, если могла сказать всё при гостях? Или не могла?
Утром он встал разбитый, выпил цикорию, проглотил порошок от изжоги и долго чистил сюртук – тот самый, парадный, который берег для особых случаев. Сюртук был стар, но приличен, пуговицы начищены мелом, воротник не засален. Зыбин посмотрел на себя в мутное зеркало, поправил очки и решил, что сойдёт.
Казанский собор встретил его гулом колоколов и толпой нищих у паперти. Зыбин раздал несколько медяков, вошёл под своды. Внутри было сумрачно, торжественно и сыро, пахло ладаном и воском. Служба уже кончилась, в храме бродили редкие прихожане – старухи в тёмных платках, чиновник с женой, офицер, прикладывающийся к иконе.
Эмилии Карловны не было.
Зыбин прошёл к Казанской иконе, постоял, делая вид, что молится. Краем глаза он наблюдал за входом. Минута шла за минутой. Десять. Двадцать. Полдень давно миновал.
Он уже решил, что его провели, когда почувствовал лёгкое прикосновение к рукаву. Обернулся – рядом стояла та самая девочка. В том же рваном платке, но без калош – босая, несмотря на холод. Глаза у неё были большие, серые, испуганные.
– Дяденька сыщик, – зашептала она, озираясь. – Тётка велела передать: не приходите к собору. Туда нельзя. Там её люди.
– Чьи люди? – Зыбин наклонился к ней. – Где она?
– Она в другом месте. Я провожу. Только вы за мной идите, не близко. И если увидят – бегите сразу. Она сказала: они убьют и меня, и её, если узнают.
Зыбин выпрямился. Сердце забилось чаще – не от страха, от азарта. Значит, не обман. Значит, действительно есть что-то важное.
– Веди, – сказал он тихо. – Я пойду следом.
Девочка скользнула к выходу, и Зыбин двинулся за ней, стараясь держаться в толпе, не приближаясь слишком близко. Она вела его переулками, мимо Гостиного двора, мимо каналов, туда, где дома становились ниже, а народ – беднее. Наконец они вышли к Сенной. Здесь воняло рыбой, капустой и прелой соломой, кричали торговки, бегали чумазые ребятишки.
Девочка нырнула в подворотню одного из доходных домов, Зыбин – за ней. Воняло кошками и помойкой. Тёмная лестница, скользкие ступени. Поднялись на третий этаж. Девочка постучала в обитую рваным войлоком дверь – два раза коротко, один длинный.
Дверь приоткрылась, щёлкнул засов. И Зыбин вошёл.
Комната была маленькая, бедная, но чистая. Железная кровать, сундук, стол под выцветшей скатертью, лампадка перед образом. У окна, задёрнутого ситцевой занавеской, стояла Эмилия Карловна Штольц.
Только это была не та Штольц, что принимала гостей в вишнёвом бархате. На ней было простое тёмное платье, голова покрыта дешёвым платком, лицо бледное, без пудры и румян, под глазами тени. Но глаза горели тем же стальным огнём.
– Слава Богу, пришли, – выдохнула она. – Я боялась, что перехватят.
– Кто перехватит? – спросил Зыбин, оглядываясь. – И что это за конспирация? Почему не могли говорить у вас?
– Потому что у меня – шпионы, – горько усмехнулась она. – Весь дом нашпигован людьми Сиверса. Каждый лакей, каждый поварёнок – всё его глаза и уши. Я не знала, кому довериться, кроме Кати.
Она кивнула на девочку, которая забилась в угол на сундуке и смотрела на них во все глаза.
– Катя – дочь моей горничной, умершей в прошлом году. Я её приютила, она мне верна. Больше у меня никого нет.
– Так что вы хотели сказать? – Зыбин присел на край стула, не снимая шляпы. – Вы знаете, кто убил Лаврова?
Эмилия Карловна подошла к столу, налила из графина воды, выпила, не садясь.
– Знаю. Это Сиверс.
– У вас есть доказательства?
– Есть. – Она помолчала. – Вернее, были. Гриша… Григорий Петрович… перед смертью отдал мне одну вещь. Сказал: «Если со мной что случится, передайте сыщику. Только никому больше».
– Что за вещь?
Эмилия Карловна полезла за пазуху и вынула маленький замшевый мешочек на шнурке. Развязала, вытряхнула на ладонь. Зыбин ахнул.
Это была пуговица. Золотая, форменная, с двуглавым орлом. Та самая.
– Она была у вас? – он вскочил. – Но как? Мы обыскивали карманы…
– Она была не в кармане, – перебила Штольц. – Гриша носил её на шее, под рубашкой. На шёлковом шнурке. Я сама видела, когда он расстегнул воротник в тот вечер. Он сказал, что это талисман. Глупо, правда?
– А шнурок? – спросил Зыбин, чувствуя, как холодок бежит по спине. – Тонкий шёлковый шнурок?
– Да. А что?
Зыбин закрыл глаза на мгновение. Тонкий шнурок. След на шее. Вот чем его душили. Сорвали пуговицу вместе со шнурком. Или сначала сорвали пуговицу, а шнурок остался на шее, и им же…
– Что в пуговице? – спросил он хрипло. – Там что-то внутри?
– Откуда вы знаете? – удивилась женщина. – Да. Там спрятана бумажка. Микроскопическая, свёрнутая в трубочку. Гриша говорил, это его спасение. Что если он отдаст это Сиверсу, то долг простят. Но он не хотел отдавать. Говорил, это подло, это погубит невиновных.