Владимир Кожедеев – Детектив «Имперская правда» (страница 4)

Дело о господине Рославлеве. Богатый фабрикант, член попечительского совета, благотворитель. Его имя мелькало в газетах в разделе светской хроники. А по ночам он ездил в притоны на Выборгской стороне, где поили дешёвым пойлом малолеток, а потом… ну, вы понимаете. Одна из них, четырнадцатилетняя дочь прачки, не выдержала – бросилась в Неву. Нашли её только через неделю. Но перед смертью она успела рассказать матери, кто её обесчестил. Мать пришла в полицию. Дело попало ко мне.

Я собрал доказательства. Свидетели, следы, даже фотографии из того притона, где Рославлев бывал завсегдатаем. Всё было железобетонно. Я пришёл к Громову, сияя: «Игнатий Львович, вот оно! Теперь этот подлец не уйдёт!» Громов посмотрел на меня усталыми глазами и сказал: «Коля, спрячь бумаги. Забудь». Я не понял. Тогда он объяснил: «Мне звонили сверху. От Рославлева идёт ниточка к самому министру. Если ты продолжишь, тебя сотрут в порошок. И меня заодно. Дело закроют, а ты останешься без мундира. А девчонку всё равно не воскресишь».

Я не послушал. Пошёл к начальнику сыска. Тот меня выслушал, похлопал по плечу, сказал: «Молодец, Прянишников, рвёшься в бой». А через неделю меня вызвали к следователю по особо важным делам и предъявили обвинение в фабрикации улик, превышении полномочий и клевете на уважаемого человека. Свидетели вдруг исчезли или изменили показания. Фотографии оказались подделкой. Мать той девочки нашли мёртвой в её же комнате – сердце не выдержало, сказали. А меня вышвырнули с волчьим билетом.

Громов после этого запил. А через полгода его нашли в канаве – замёрзшего. Пьяный, мол, не дошёл до дома. Но я знаю: он не пил никогда. Ему помогли. За то, что воспитал такого дурака, как я.

Рославлев жив до сих пор. Я видел его пару лет назад в Москве, в ресторане «Яр». Он постарел, обрюзг, но улыбка та же – сладкая, как патока. Я тогда сидел за соседним столиком, и он меня не узнал. А я смотрел на него и думал: вот человек, который убил троих – девочку, её мать и моего учителя, – и живёт припеваючи. И ничего ему не будет.

После этого я перебрался в Москву. Купил лицензию частного сыщика – тогда это только ввели, стоило копейки. Снял эту конуру, повесил вывеску. И потекли годы. Я брался за всё: искал пропавшие вещи, следил за неверными жёнами, выбивал долги. Иногда попадались настоящие дела, вроде этого. И тогда я вспоминал Громова и его слова: «Преступник всегда оставляет след». И добавлял про себя: «Даже если этот след ведёт в могилу».

Графиня Толицына разбудила во мне то, что я считал похороненным – жажду правды. Не справедливости, нет, в справедливость я не верю. Правды. Просто знать, как было на самом деле. Может быть, поэтому я и ввязался в это дело, несмотря на удар по голове. Потому что в глубине души я всё ещё тот мальчишка, который хочет наказать Рославлева. Только теперь я умнее. Или мне так кажется.

Я затушил папиросу о подоконник. Часы показывали половину четвёртого. В особняке было тихо, только где-то внизу скрипнула половица – дом оседал, или прислуга ворочалась. Я посмотрел на свои руки – в тусклом свете уличного фонаря они казались старыми, с выступающими венами. Сколько же мне лет? Сорок пять? А чувствую на все шестьдесят.

Завтра в Тулу. К тайному советнику Львову. А потом, если понадобится, и в Варшаву, к ротмистру Корфу. И пусть те, кто следит за окнами, знают: Прянишников не отступает. Потому что за спиной у меня нет ничего, кроме этого ремесла. И если я брошу сейчас – значит, можно было бросать всегда. Значит, Громов умер зря.

Я лёг на жёсткий диван, накрылся пледом, который нашёл в шкафу. Засыпая, слышал, как ветер гоняет по карнизу сухие листья. И в этом шорохе мне чудился голос старого сыщика: «Смотри, Коля, не на слова – на глаза. Преступник всегда оставляет след…»

Поезд на Тулу отходил в семь утра с Курского вокзала. Я приехал за полчаса, надеясь выпить горячего чаю в буфете, но голова после вчерашнего гудела, и чай не лез. Вместо этого я купил у разносчика горячий калач и жевал его, стоя у края перрона, глядя, как носильщики снуют туда-сюда с чемоданами и коробками.

В кармане лежали два документа: копия акта вскрытия, которую я ухитрился переписать в архиве, и адрес тайного советника Львова в его тульском имении. Владимир Сергеевич, жених Лизы, под давлением графини назвал мне не только имя, но и примерное расположение усадьбы – верстах в пятнадцати от губернского города, недалеко от бывшего имения Толицыных.

Я залез в вагон третьего класса. Денег графиня дала достаточно, но я всегда предпочитал третьим классом – там народ проще, язык без костей, и, если нужно что-то узнать, лучшего места не сыскать. Напротив меня устроился мещанин с корзиной, пахнущей солёными огурцами, рядом – солдатка с младенцем, у окна дремал пожилой священник. Поезд тронулся, и Москва поплыла за окном серыми окраинами, фабричными трубами, пустырями.

Я закрыл глаза и попытался систематизировать то, что имел. Картина вырисовывалась скверная. Четыре года назад некто, одетый в вещи Толицына, погибает при странных обстоятельствах. Опознаёт тело управляющий Степан Лукич – человек, который, как выяснилось, спустя два года тонет в пруду. Дело закрывают по распоряжению сверху, жандармский ротмистр получает повышение и уезжает в Варшаву. А ещё через два года начинают приходить письма. Сначала открытка из Крыма, потом письмо дочери, потом записка графине. Кто-то хочет, чтобы семья поверила: Толицын жив. Или сам Толицын подаёт знаки. Но если он жив, почему не объявится открыто? Чего боится? Или кого?

Самое скверное – управляющий мёртв. Ротмистр далеко. Тайный советник Львов – единственная ниточка. Если и он окажется мёртв или нем, дело можно закрывать.

В Тулу прибыли к обеду. Город встретил меня грязью, туманом и запахом яблочных очистков – здесь, кажется, торговали антоновкой на каждом углу. Я нанял извозчика до имения Львова, но тот, узнав адрес, покачал головой:

– Далече, барин. Верст пятнадцать, а дороги нынче – кисель. До ночи не управимся, да и лошадь загоним.

Пришлось искать постоялый двор, договариваться о лошади на утро. Заночевал я в грязном номере с клопами, но спал как убитый – сказались бессонная ночь и удар по голове. Перед сном, однако, вышел во двор, проверил, не следит ли кто. Никого. Только собака брехала в соседнем дворе, да пьяный мастеровой горланил песню.

Утром, чуть свет, я выехал. Извозчик попался угрюмый, неразговорчивый, только сплёвывал в сторону да понукал лошадь. Дорога и впрямь была – хуже не придумаешь: колдобина на колдобине, колёса вязли в грязи по ступицу. Часа через два, когда я уже проклял всё на свете, мы свернули с тракта на просёлок, обсаженный старыми берёзами, и впереди показалась усадьба.

Барский дом оказался запущенным, но ещё крепким – классический ампир с колоннами, облупившимися, но гордыми. Флигеля по бокам, за ними – тёмный парк. Ворота стояли нараспашку, и никто нас не окликнул. Я расплатился с извозчиком, велев подождать, и пошёл к дому по усыпанной жёлтым листом аллее.

На крыльце меня встретил старый лакей в потёртой ливрее, подслеповатый, с трясущимися руками.

– К тайному советнику Львову, – сказал я. – По делу.

Лакей посмотрел на меня с подозрением, но пропустил. Внутри пахло сыростью, запустением и ещё чем-то сладковатым – то ли лекарствами, то ли тленом. Я прошёл в гостиную, где меня ждал человек, которого я меньше всего ожидал увидеть живым.

Львов сидел в кресле у камина, укрытый пледом. Это был высохший старик с пергаментной кожей и провалившимися глазами, но взгляд у него оставался острым, цепким. Рядом стояла сиделка – дородная баба в белом платке.

– Кто вы? – спросил он голосом, похожим на скрип несмазанной двери.

Я представился. Объяснил, что расследую обстоятельства гибели Ивана Ильича Толицына. При упоминании этой фамилии старик вздрогнул так, что сиделка бросилась поправлять плед.

– Уходите, – прошептал он. – Я ничего не знаю. Ничего не помню.

– Ваше превосходительство, – сказал я тихо, но твёрдо. – Четыре года назад вы получили распоряжение замять дело. Вы сказали об этом вашему подчинённому, Владимиру Сергеевичу. Я знаю это от него. Вопрос не в том, было распоряжение или нет. Вопрос – от кого оно исходило. Кто приказал вам закрыть глаза на смерть человека?

Старик молчал долго. Сиделка погрозила мне пальцем, но я не уходил.

– Я не помню, – наконец выговорил Львов. – Бумаги уничтожены. Все.

– А устно? Кто приезжал? Кто звонил?

Он закрыл глаза, и я подумал, что он уснул или умер. Но вдруг веки его дрогнули, и он прошептал:

– Это был не приказ. Это было… предупреждение. Мне сказали: «Львов, ты хочешь дожить до пенсии? Хочешь, чтобы твоя дочь вышла замуж? Не лезь в это дело». Я и не полез. А потом узнал, что Степан Лукич, управляющий… он ведь тоже получил предупреждение. Только он не послушался. Хотел пойти к графине, рассказать правду. И утонул. Случайно. В пруду, где воды-то по пояс.

Я похолодел. Значит, управляющего убили. Утопили, инсценировав несчастный случай.

– Кто? «Кто это сделал?» —спросил я.

– Я не знаю имени, – прошелестел Львов. – Но я знаю, кто за этим стоит. Человек, который был должен Толицыну большие деньги. Карточный долг. Огромный. Иван Ильич выиграл у него имение, дом в Москве, всё состояние. А тот не хотел отдавать. Исход был один: либо платить, либо устранить кредитора. Он выбрал второе.