Владимир Кожедеев – Детектив «Имперская правда» (страница 5)

– Имя! – почти крикнул я.

– Князь Долгоруков, – выдохнул старик. – Сергей Павлович. Он был близким другом Толицына. Играли вместе, пили вместе. А когда Иван Ильич выиграл у него всё, князь озверел. Я не знаю, как это было устроено. Но знаю, что в ту ночь на поезде ехал не Толицын. Толицын был жив ещё месяц. А потом его след простыл. Князь Долгоруков заплатил всем – машинисту, жандармам, мне. И Степану Лукичу заплатил, чтобы тот опознал тело. Но Лукич, видно, совесть заела. Или денег мало дали. Решил сознаться – и поплатился.

Я сидел, оглушённый. Князь Долгоруков! Это имя было известно всей Москве. Богатейший человек, меценат, его портреты печатали в журналах, его мнения спрашивали в свете. И он – убийца? Или заказчик убийства?

– Где он сейчас? – спросил я.

– В Москве, – Львов открыл глаза. – Живёт в своём особняке на Пречистенке. Но вы ничего не докажете. Все свидетели мертвы. А если и были живые – их купили или запугали. Уходите. Я ничего больше не скажу. И не приходите больше.

Он отвернулся к стене. Сиделка выпроводила меня вон.

На крыльце я стоял, не чувствуя холода. Дождь моросил по лицу, но я не замечал. Князь Долгоруков. Вот она, ниточка. Тонкая, но крепкая. Только как подступиться? Как доказать то, что случилось четыре года назад, если даже тот, кто знал, боится?

Извозчик, продрогший и злой, ждал у ворот. Я сел в пролётку и велел ехать обратно в Тулу. Всю дорогу молчал, переваривая услышанное. Только одно не давало покоя: если Толицын жив, где он? Почему не объявится? Почему пишет письма, но не приходит сам? Или письма – это не его рук дело?

Ответ пришёл сам собой, когда мы уже въезжали в город. Письма – это способ сказать семье: я жив. Но боится он не семьи. Он боится князя Долгорукова. Который, узнав, что жертва жива, пошлёт убийц добивать. И тогда Толицын умрёт по-настоящему.

Но если так, то зачем он рисковал, посылая открытку из Крыма? Зачем писал дочери? Он хотел, чтобы его нашли. Чтобы кто-то, кому можно доверять, пришёл и помог. Но не решался назвать себя открыто.

Я вдруг понял, что мне нужно делать. Искать не убийцу – искать самого Толицына. Он где-то рядом. Он следит за домом, за могилой, за семьёй. Он видел, как я приходил на кладбище. Может быть, даже видел, как меня оглушили у архива. Если он хочет, чтобы его нашли, он даст знак.

В гостинице меня ждала записка. Простая, без конверта, сунутая под дверь. На клочке бумаги карандашом было выведено: «Завтра, полдень, Ваганьковское, скамья у ограды. Приходите один».

Я перечитал три раза. Почерк мужской, размашистый, с сильным наклоном вправо. Тот самый, которым была написана открытка из Крыма. Тот самый, которым писали Лизе.

Значит, я прав. Толицын сам вышел на связь.

Ночь я почти не спал. Ворочался, курил, смотрел в потолок. Мысли путались. Князь Долгоруков, мёртвый управляющий, тайный советник, ротмистр в Варшаве – всё это клубилось в голове, как туман. Но главное было впереди. Завтра я увижу человека, который четыре года считался мёртвым. Или того, кто выдает себя за него.

Утром я выехал первым поездом в Москву. Всю дорогу смотрел в окно на мелькающие поля, перелески, полустанки. На душе было муторно. Слишком много смертей вокруг этого дела. И слишком много лжи.

На Ваганьковское я приехал за полчаса. Скамья у ограды, указанная в записке, стояла в тени старых лип. Я сел, закурил, стараясь не вертеть головой по сторонам. Кладбище жило своей жизнью: где-то плакала женщина у свежей могилы, старушка подметала дорожку, воробьи дрались из-за крошки.

Ровно в полдень рядом со мной на скамью опустился человек. Я покосился – и едва не вскрикнул. Передо мной сидел тот самый студент с фотографии. Только постаревший, с сединой в волосах и бородкой клинышком. Иван Ильич Толицын собственной персоной.

– Здравствуйте, господин Прянишников, – тихо сказал он. – Спасибо, что пришли. Я знаю, вы ищете правду. Я вам её расскажу. Но сначала выслушайте меня. Потому что времени у нас мало.

Он оглянулся, словно боялся погони, и начал говорить. А я слушал, и с каждым его словом картина той давней ночи на железной дороге становилась всё страшнее и отчётливее.

Глава 4. История Иван Ильич Толицына

Историю свою Иван Ильич Толицын рассказывал тихо, почти шёпотом, то и дело оглядываясь на кладбищенские дорожки. Голос его срывался, когда он доходил до самых страшных мест, и тогда он замолкал, теребя в пальцах мятую папиросу, которую никак не решался зажечь.

Я слушал и не верил своим ушам. То, что он поведал, переворачивало всё дело с ног на голову.

– Я родился в семьдесят первом, – начал он, глядя куда-то в сторону могил. – В семье, где слово «честь» было не пустым звуком. Отец мой, Илья Петрович, служил в гусарском полку, дослужился до полковника, потом вышел в отставку и занялся хозяйством. Мать из обедневших княжон, её родные считали брак с отцом мезальянсом, но она любила его до самой смерти. Я был единственным сыном, балованным, но не избалованным. Отец говорил: «Ты должен быть лучше нас. Ты должен быть честнее, умнее, добрее. Потому что тебе жить в новом веке, а мы уже отжили своё».

Я слушал, и передо мной вставала картина совсем иной жизни – усадьба, парк, охота, долгие вечера при свечах. Мир, которого уже почти не осталось, который дышал на ладан, но ещё цеплялся за былое величие.

– В университет я пошёл на юридический, – продолжал Толицын. – Не потому, что хотел служить, а потому что отец сказал: «Закон должен знать каждый дворянин, даже если он никогда не наденет мундир». В студенчестве я и познакомился с Серёжей Долгоруковым. Мы были однокашниками, сидели на одной скамье. Он – из той ветви Долгоруковых, что победнее, но всё равно князь. Мы дружили. Ездили к цыганам, играли в карты, ухаживали за актрисами. Молодость, глупость, всё простительно.

Он замолчал, и я заметил, как дрогнули его губы.

– А потом я встретил Веру. Это было на балу в Благородном собрании. Она только что вышла в свет, вся в белом, с огромными глазами, в которых светилась такая чистота, что я, грешник, почувствовал себя недостойным даже смотреть на неё. Я влюбился с первого взгляда. Через месяц сделал предложение. Её родители были не в восторге – моё состояние к тому времени изрядно поиздержалось, отец проиграл в карты половину имения, мать болела, требовались деньги на лечение. Но Вера сказала: «Я пойду за него хоть нищим». И мы поженились.

Я вспомнил графиню – её гордую осанку, её глаза, полные тоски. Да, она была из тех, кто пойдёт хоть нищим, если любит.

– Первые годы были счастливыми, – голос Толицына дрогнул. – Родилась Лиза. Мы жили в Москве, летом ездили в имение. Я пытался заниматься хозяйством, но из меня управляющий был никакой. Крестьяне меня обманывали, приказчики воровали, доходы таяли. Я стал искать лёгких денег. Начал играть. Сначала по маленькой, потом всё больше. Вера не знала, я скрывал. А когда узнала – было поздно. Я проиграл почти всё, что оставалось от отцовского наследства. И тогда на горизонте снова появился Серёжа Долгоруков.

Он закурил наконец, глубоко затянулся, выпустил дым в серое небо.

– К тому времени он разбогател неимоверно. Ходили слухи, что он связан с тёмными делами, с железнодорожными концессиями, с казёнными подрядами. Но в свете его принимали, деньги умеют прощать многое. Мы встретились в Английском клубе. Он был любезен, вспоминал студенчество, предлагал помощь. «Иван, – сказал он, – ты всегда можешь на меня рассчитывать. Хочешь, я введу тебя в долю? Есть одно дело, верный барыш». Я согласился. Глупец.

Я слушал и понимал, как легко попасться на такую удочку. Друг юности, богат, щедр, предлагает руку помощи. Кто бы отказался?

– Дело оказалось тёмным, – продолжал Толицын. – Надо было подписать какие-то бумаги, поручиться за какие-то поставки. Я подписал, не глядя. Доверился. А через полгода выяснилось, что я оказался должен казне огромную сумму – по тем бумагам, что подписал. Долгоруков всё подстроил. Он подставил меня, чтобы завладеть моим последним имением, которое ещё не было заложено. Я пришёл к нему, требовал объяснений. Он смеялся мне в лицо: «Ты, Иван, слишком доверчив. В этом мире так нельзя. Учись».

– И что вы сделали? – спросил я.

– Я вызвал его на дуэль. Глупо, по-мальчишески. Но тогда мне казалось, что только кровь может смыть оскорбление. Он отказался. Сказал, что дворянин не будет стреляться с нищим, который ему должен. И пустил слух, что я трус и пьяница. В свете от меня отвернулись. Друзья исчезли. Я остался один.

Он сжал кулаки так, что побелели костяшки.

– Тогда я решил играть. По-крупному. Чтобы отыграться, вернуть долги, обеспечить семью. Я поехал в Петербург, там шла большая игра у Купеческого клуба. И мне повезло. Две недели я выигрывал. Вернулся в Москву с деньгами. И снова встретил Долгорукова. Он был удивлён, даже обеспокоен. Предложил сыграть. Один на один. В его доме.

Толицын замолчал надолго. Я не торопил.

– Мы играли всю ночь, – наконец выговорил он. – Я выигрывал. К утру он был должен мне столько, сколько стоили два его дома на Пречистенке. И тогда он предложил последнюю ставку. Всё или ничего. Моя жизнь против его состояния. Я рассмеялся и согласился. Я был пьян от выигрыша, от чувства мести, от всего сразу.