Владимир Кожедеев – Детектив «Имперская правда» (страница 3)

Я задал следующий вопрос:

– Скажите, а где сейчас Степан Лукич, ваш бывший управляющий? Тот, что опознавал тело?

Графиня вздрогнула:

– Он умер, господин Прянишников. Полтора года назад. Утонул в пруду в усадьбе. Пьяный, как сказали. Я тогда ещё подумала: странно, он почти не пил.

– Утонул, – повторил я. – Свидетель номер один, опознавший тело, мёртв. Очень удобно.

Я встал и подошёл к камину, глядя на пляшущие языки пламени.

– Вера Александровна, мне нужно поговорить с вашей дочерью. И с тем женихом, которому она показала письмо.

Она колебалась мгновение, потом вышла и вернулась с высокой, очень красивой девушкой, в которой угадывались черты матери, но без той трагической тени в глазах. Девушка была испугана, но держалась с достоинством.

– Лиза, – обратился я к ней. – Расскажите мне о письме, которое вы получили. Всё, до слова.

Девушка переглянулась с матерью и начала:

– Это было в конце сентября, на мой день ангела. Утром почтальон принёс письмо. Обычный конверт, обратного адреса нет. Внутри – листок, на котором было написано: «Милая дочь, поздравляю тебя. Я горжусь тобой и всегда люблю. Папа». И всё. Я подумала, что это шутка, дурная шутка. Показала Володе… моему жениху, Владимиру Сергеевичу. Он сказал, что это чья-то глупая выходка, и посоветовал сжечь письмо, чтобы не расстраивать маму. Я так и сделала.

– Владимир Сергеевич, – переспросил я. – Он кто по профессии?

– Он служит в Министерстве путей сообщения, – ответила Лиза.

У меня внутри всё оборвалось. Министерство путей сообщения. То самое ведомство, которое расследовало катастрофы на железных дорогах четыре года назад. То самое ведомство, где, возможно, служил или имел знакомых ротмистр Корф.

– Где сейчас ваш жених?

– Должен прийти с минуты на минуту. Он обещал быть к ужину.

Я посмотрел на графиню. Она поняла мой взгляд без слов.

Я сел в тени, у стены, откуда меня не было видно сразу, как войдёшь. Ждать пришлось недолго. Минут через десять в прихожей раздались шаги, мужской голос, потом в будуар вошёл молодой человек лет тридцати, статный, в хорошо сшитом сюртуке, с холёным лицом и живыми, но какими-то бегающими глазами. Он поцеловал руку графине, потом Лизе, и тут заметил меня.

– А это… – начал он.

– Частный сыщик Прянишников, – представил я сам себя, выходя из тени. – Владимир Сергеевич, не так ли? У меня к вам есть несколько вопросов.

Он напрягся, но улыбка не сошла с лица. Профессиональная улыбка чиновника, привыкшего врать.

– Слушаю вас.

– Четыре года назад, когда погиб Иван Ильич, вы уже были знакомы с его семьёй?

– Нет, что вы. Я познакомился с Лизой два года назад на балу у Дворянского собрания.

– А в Министерстве путей сообщения вы служите давно?

– Пятый год.

Я мысленно подсчитал. Значит, он пришёл туда через год после гибели Толицына. Но мог иметь связи, мог знать людей, которые работали там раньше.

– Вы не помните такого – ротмистр Корф, жандармский офицер?

В глазах Владимира Сергеевича мелькнуло что-то – не то удивление, не то страх. Слишком быстро, слишком явно.

– Корф? – переспросил он, чуть затягивая паузу. – Нет, не припомню. А в чём дело?

– В том, что этот Корф вёл дело о гибели отца вашей невесты, – ответил я спокойно. – И мне почему-то кажется, что вы должны его знать. Потому что полчаса назад, когда я вышел из архива с этим делом, меня оглушили по голове и предупредили, чтобы я не совал нос куда не следует. А предупреждал меня человек, который курит дорогие папиросы «Трубка» и носит ботинки сорок третьего размера с квадратным носком.

Я соврал про ботинки, но Владимир Сергеевич этого не знал. Он опустил глаза вниз, на свои собственные ноги. Ботинки у него были сорок третьего размера, с квадратным носком. Самые обычные. Но жест был красноречив.

– Вы смеете меня подозревать? – вспыхнул он. – Да как вы…

– Я ничего не смею, – перебил я. – Я просто хочу знать правду. Кто написал письмо Лизе? Кто прислал записку её матери? И самое главное – кто лежит в могиле на Ваганьковском?

Тишина в комнате стала звенящей. Графиня смотрела на жениха дочери с ужасом. Лиза побледнела как полотно.

– Я не знаю, о чём вы говорите, – выдавил Владимир Сергеевич, но голос его дрогнул.

– Тогда ответьте мне на один простой вопрос, – я сделал шаг к нему. – Зачем вы уговорили Лизу сжечь письмо от отца? Если вы считали это глупой шуткой, почему не показали его матери? Почему не попытались найти шутника? Почему уничтожили улику?

Он молчал. Молчал долго, и с каждой секундой его молчание становилось признанием.

– Я хотел защитить их, – наконец выговорил он. – От лжи. От надежды, которая может оказаться ложной.

– Или от правды, которая может разрушить ваши планы, – закончил я за него. – Скажите, Владимир Сергеевич, вы ведь знаете, что Степан Лукич мёртв? Утонул. Очень кстати. А где, кстати, ваш непосредственный начальник в министерстве? Тот, который служил там четыре года назад и, возможно, знал ротмистра Корфа?

Он побледнел ещё сильнее.

– Мой начальник… он вышел в отставку в прошлом году. Живёт в своём имении под Тулой. Рядом с бывшим имением Толицыных.

Мы снова встретились взглядами. Картина складывалась окончательно. Круг замыкался. Тула, имение, старые связи, мёртвый управляющий, бывший начальник из министерства. И где-то там, возможно, живой Иван Ильич Толицын. Или тот, кто выдает себя за него.

Графиня поднялась с кресла, подошла к жениху дочери и посмотрела ему в глаза.

– Владимир Сергеевич, – тихо сказала она. – Если вы что-то знаете – ради бога, скажите. Лизе нужна правда. Мне нужна правда. Мы не причиним вам зла, если вы не причинили зла нам.

Он смотрел на неё, и в его глазах боролись страх, стыд и что-то ещё, чему я не сразу нашёл название. А потом понял – облегчение. Ему надоело носить эту тайну.

– Я не знаю, жив ли он, – выдохнул Владимир Сергеевич. – Клянусь вам, не знаю. Но я знаю, что четыре года назад… дело было закрыто не просто так. Моему начальнику, тайному советнику Львову, пришло распоряжение сверху – замять расследование. Не углубляться. Не искать свидетелей. Тело опознал управляющий, и этого сочли достаточным. А ротмистр Корф… он получил повышение и перевод в Варшаву через месяц после закрытия дела.

– Чьё было распоряжение? – спросил я.

Он покачал головой:

– Этого я не знаю. Документы были уничтожены. Львов говорил мне об этом однажды, пьяный, года два назад. Сказал, что есть люди, которых нельзя трогать. Что смерть Толицына была кому-то очень выгодна.

Я посмотрел на графиню. Она стояла, прижав руки к груди, и в глазах её стояли слёзы.

– Кому выгодна? – спросил я. – Кто наследовал состояние?

– Я, – ответила она. – И Лиза. У Ивана Ильича не было других родственников. Всё перешло к нам.

– Значит, мотив не в деньгах, – заключил я. – Значит, в чём-то другом. В том, что он знал. Или в том, что он мог сделать.

Ночью я не поехал домой. Остался в особняке, в комнате для гостей. Голова болела нестерпимо, графиня прислала горничную с компрессом и настойкой. Но я не спал. Сидел у окна, смотрел на пустую улицу и курил папиросу за папиросой, прокручивая в голове все кусочки мозаики.

Живой мертвец. Утонувший свидетель. Уничтоженные документы. Молодой чиновник, который знает слишком много и слишком мало. И где-то там, в тульской глуши, старый тайный советник, который может пролить свет.

Я решил: завтра же еду в Тулу. Но перед этим нужно навестить Ваганьковское ещё раз. Ночью. Без лишних свидетелей.

Где-то в доме пробило три часа. Тишина стояла мёртвая. И в этой тишине мне вдруг послышался звук – едва уловимый, похожий на шаги под окном. Я выглянул. На улице никого. Только фонарь качался на ветру, отбрасывая длинные тени. Но на снегу, который выпал к вечеру, я отчётливо увидел свежие следы. Они вели от ограды особняка и терялись в переулке. Кто-то стоял здесь и смотрел на окна. Кто-то, кто не хотел, чтобы его видели.

Я усмехнулся в темноте. Что ж, господин Толицын, или как вас там, – следите. Я всё равно докопаюсь. Даже если вы уже четыре года как мертвы. Или, наоборот, – четыре года как живы.

Глава 3. Кто такой Прянишников?

В такие минуты, когда дождь барабанит по стёклам, а в висках пульсирует тупая боль, я всегда вспоминаю, как оказался в этом ремесле. Воспоминания липкие, как старая паутина, и тянутся они из другого времени – светлого, почти забытого.

До того, как стать Прянишниковым – частным сыщиком, который берётся за любую дрянь, лишь бы платили, – я был Николаем Прянишниковым, младшим следователем сыскной полиции Санкт-Петербурга. Да, были времена: мундир, блестящие пуговицы, уважение коллег, казённая квартира на Лиговке. Я верил тогда в порядок. В то, что, если преступник совершил зло, он непременно понесёт наказание. Глупый, наивный мальчишка, хоть и с усами.

Моим наставником был старый сыщик, Игнатий Львович Громов. Царство ему небесное. Он меня, зелёного, учил: «Смотри, Коля, не на слова – на глаза. Не на документы – на руки. Преступник всегда оставляет след, даже если кажется, что его нет». Громов был из тех, кого называют «совесть сыска». За тридцать лет службы он раскрыл столько дел, сколько другие и не видели. И никогда не брал взяток. Ни копейки. Жил бедно, в старой квартире, но спал спокойно.

Я был его любимцем. Он говорил, что из меня выйдет толк. И, наверное, вышел бы, если бы не одно дело.