Владимир Кожедеев – Детектив «Имперская правда» (страница 2)

Я проводил графиню до извозчика, пообещав дать весть через день-два. Вернулся в кабинет, налил себе чаю из остывшего за ночь чайника и уставился на фотографию студента.

– Ну что, голубчик, – сказал я вслух пустой комнате. – Жив ты или нет, а побеспокоить тебя придётся.

Утром я первым делом отправился на Ваганьковское. Кладбище встретило меня мокрым снегом с дождём и тоскливым карканьем ворон. Нашёл могилу Толицына – гранитный крест, засохшие цветы в вазе, ограда. Солидное место. Я постоял, прикидывая, с какого бока подступиться к церковным властям за разрешением, и тут заметил то, чего вчера не знал. У ограды, в мокрой траве, валялся свежий окурок. Папироса «Трубка» высшего сорта, дорогая, не для простого люда. А рядом – чёткий след мужского ботинка на размокшей земле. След вёл от могилы и терялся на асфальтированной дорожке.

Кто-то был здесь совсем недавно. Может, час назад. Кто-то, кто курит дорогие папиросы и приходит навещать пустую могилу.

Я достал свой блокнот, зарисовал след и аккуратно, через носовой платок, подобрал окурок. Всё это я завернул в бумагу и спрятал во внутренний карман.

С кладбища я поехал не домой, а на Мясницкую, на почтамт. Показал сторожу при почтовых ящиках фотографию студента (ту самую, с конверта) и спросил, не видел ли он этого господа. Старик долго щурился, вертел снимок, а потом неожиданно кивнул:

– А как же, барин. Третьего дня был. Оне ещё долго письмо отправляли, заказное. Стояли вот у того окошка. Борода у их тогда была, клинышком. А так – он. Похож.

– Борода? – переспросил я.

– Ну да. Седоватая такая. А так лицо точь-в-точь.

Я поблагодарил старика, сунул ему полтинник и вышел на улицу под всё ещё моросящий дождь. Седоватая борода. Четыре года прошло. Волосы могли и поседеть. Папироса «Трубка», дорогая одежда, следы на кладбище. Картина складывалась.

Иван Ильич Толицын, если он жив, не просто скрывался. Он был где-то рядом. Он следил за своей могилой. Или за теми, кто на неё приходит.

Оставался последний вопрос, самый простой и самый страшный: а что же тогда произошло четыре года назад на железной дороге под Серпуховом? И кто тот несчастный, чьи руки в морге графиня приняла за руки мужа?

Я поймал извозчика и назвал адрес: Тверская, дом губернского правления. Нужно было поднимать старые архивы, искать протоколы той самой катастрофы. А заодно наведаться в тульское имение к управляющему Степану Лукичу. Что-то мне подсказывало, что этот Лукич знает куда больше, чем рассказал графине четыре года назад.

Дождь усилился, забарабанил по кожаному верху пролётки. Я достал из кармана окурок, завернутый в бумагу, и посмотрел на него. Обычный окурок. Но от него почему-то веяло таким холодом, будто я держал в руках не папиросу, а ключ к склепу.

Глава 2. Начало поиска правды.

Очнулся я от того, что кто-то настойчиво тряс меня за плечо. Голова гудела так, словно по ней прошлась конка, а во рту был вкус ржавого железа. Открыл глаза – надо мной склонился городовой с обеспокоенной физиономией, а за его спиной маячила вывеска «Губернское правление». Я сидел, прислонившись спиной к мокрой тумбе с афишами.

– Живы, барин? – спросил городовой. – Что стряслось-то? Пьяны, не ровён час?

– Удар, – прохрипел я, ощупывая затылок. Пальцы стали липкими от крови. – Сзади ударили.

– Эка невидаль, – равнодушно протянул страж порядка, оглядывая пустую улицу. – Гуляют тут всякие. Кошель-то цел?

Я похлопал себя по карманам. Бумажник с деньгами, который графиня оставила в качестве задатка, был на месте. Часы – тоже. Значит, били не с целью грабежа. Били, чтобы предупредить. Чтобы я не совал нос в старые архивы.

Городовой помог мне подняться и, убедившись, что я не собираюсь писать заявление, удалился, посоветовав для верности пропустить стаканчик. Я же, придерживаясь за стену, доковылял до подъезда губернского правления. В висках стучало, перед глазами плыло, но останавливаться было нельзя. Если меня встретили так негостеприимно ещё на подходе к архиву, значит, я на верном пути.

Внутри пахло сыростью, казёнными бумагами и нафталином. Старый архивариус, подслеповатый чиновник в пенсне с треснувшей линзой, долго не хотел давать мне дела четырёхлетней давности. Пришлось сунуть трешницу и сослаться на тяжбу о наследстве. Он покряхтел, пошаркал в глубину стеллажей и вернулся с пыльной кипой, перевязанной бечёвкой.

– Дело о гибели на Московско-Курской железной дороге дворянина И.И. Толицына, – прочитал он на обложке. – Тут немного. Скоропостижная смерть, несчастный случай. Закрыто.

Я развязал бечёвку дрожащими руками (частью от холода, частью от предчувствия). Внутри лежало всего несколько листов. Протокол осмотра места происшествия, составленный становым приставом Серпуховского уезда. Акт судебно-медицинского вскрытия, подписанный уездным врачом. И рапорт железнодорожного жандарма.

Я углубился в чтение, и чем больше читал, тем холоднее становилось у меня внутри, хотя в помещении было душно от жарко натопленной печи.

В протоколе осмотра места происшествия говорилось: тело обнаружено в 500 саженях от полотна железной дороги, в кустах. Множественные переломы, несовместимые с жизнью, обширные повреждения головы и лица… «ввиду сильной степени посмертных изменений и повреждений, нанесённых колёсами поезда, опознание по чертам лица не представлялось возможным». Далее следовало описание одежды: пальто из верблюжьей шерсти, ботинки английские, в кармане – серебряный портсигар с инициалами «И.Т.», бумажник с двадцатью рублями и визитная карточка «Иван Ильич Толицын».

Всё сходилось. Кроме одной детали. Я перечитал акт вскрытия трижды. Уездный врач, некто Земский (фамилия говорящая), зафиксировал: «…перелом основания черепа, раздробление лицевых костей, множественные переломы рёбер… При исследовании желудочно-кишечного тракта обнаружено…»

Дальше шло медицинское описание, но я зацепился за одну фразу, написанную мелким, бисерным почерком: «…признаки недавнего приёма пищи, содержащей фрагменты мяса и картофеля, а также…» И тут почерк становился неразборчивым, словно врач в этом месте задумался или закапал чернилами.

Я поднёс бумагу к тусклой лампе. Следующее слово можно было разобрать с трудом, но я разобрал: «…также остатки икры паюсной и, по-видимому, шампанского вина, о чём свидетельствует характерный запах при вскрытии желудка».

Я откинулся на стуле, забыв о пульсирующей боли в затылке. Паюсная икра. Шампанское. Человек, который ехал в тамбур покурить, потому что его тошнило в вагоне, – набил желудок икрой и шампанским? Или, может быть, не ехал, а уже был мёртв к тому моменту, как его выбросили из поезда? Или это был вовсе не Толицын, а кто-то другой, кто незадолго до смерти плотно поужинал в ресторане первого класса? А Иван Ильич, как рассказывала графиня, в дороге всегда питался скромно, предпочитал чай с бутербродами.

Я перелистнул к последнему листу. Рапорт жандарма. Коротко и сухо: «Смерть признана несчастным случаем вследствие неисправности тамбурной двери и дурного самочувствия потерпевшего. Тело передано родственникам для погребения. Дело производством прекращено».

Внизу стояла подпись: ротмистр барон Корф.

Я аккуратно перерисовал фамилию в блокнот. Ротмистр Корф. Где он сейчас – жив ли, служит ли? Если жив, мог бы многое рассказать.

Смеркалось, когда я вышел из архива. Дождь кончился, но ветер стал пронизывающим, зимним. Шляпу мою, видимо, унёс тот, кто меня оглушил, так что пришлось нахлобучить фуражку, купленную у разносчика за двугривенный. Голова болела нестерпимо, но мысль работала чётко.

Я поймал извозчика и велел ехать на Тверскую-Ямскую, к графине. Нужно было рассказать ей о первых находках и задать один очень важный вопрос.

Особняк Толицыных оказался двухэтажным, с мезонином, скрытым за палисадником. Окна светились, за тяжёлыми портьерами угадывалось движение. Швейцар, важный старик с бакенбардами, долго меня не хотел пускать, но, услышав фамилию, неохотно пропустил.

Графиня приняла меня в будуаре – небольшой комнате с камином, где на стенах висели портреты в тяжёлых рамах и пахло сушёными травами. Она была бледнее вчерашнего, под глазами залегли тени.

– Рана? – спросила она, увидев мою повязку на голове. – Что случилось?

– Маленькое предупреждение от тех, кому моё расследование не по нраву, – я присел в кресло, отказавшись от предложенного чая. – Вера Александровна, мне нужно знать всё. До мельчайших подробностей. В тот вечер, перед отъездом мужа, вы ужинали вместе?

Она задумалась, наморщив лоб.

– Да. Мы ужинали. Он собирался ехать с ночным поездом. Я помню, что он был… взволнован. Рассеян.

– Что он ел?

– Ел? – она удивилась вопросу. – Кажется… котлеты. Да, бараний бок с кашей. Мы всегда ужинали просто. Иван Ильич не любил изысков дома, говорил, что ресторанов нахватался.

– А икра? «Шампанское?» —спросил я в лоб.

Графиня покачала головой:

– Что вы! Ничего подобного. У нас был постный день. По средам мы всегда постились. Я даже удивилась, что он заказал мясо, но он сказал, что в дороге проголодается.

Постный день. Среда. А в желудке у трупа – икра и шампанское. Значит, в поезде Толицын либо ужинал второй раз, причём роскошно, либо ужинал не Толицын. А кто-то, кто незадолго до смерти пировал. И этот кто-то был одет в пальто Толицына, в его ботинки, с его портсигаром в кармане.