Владимир Кожедеев – Детектив «Имперская правда» (страница 1)

Владимир Кожедеев

Детектив «Имперская правда»

Глава 1. Предыстория.

За окном висел промозглый ноябрь, и дождь барабанил по стеклу с монотонностью метронома, отбивающего ритм для похоронного марша. В кабинете было натоплено, но сырость всё равно пробиралась сквозь щели в старых рамах, заставляя огонёк керосиновой лампы на моём столе вздрагивать и отбрасывать пляшущие тени на груды бумаг.

Я сидел в кожаном кресле, которое помнило времена получше, и гипнотизировал взглядом пустой стакан. Дела в моём агентстве «Расследование Прянишникова» шли так себе. Если точнее – они не шли, а стояли, увязнув по самую маковку в осенней грязи. Последний клиент, фермер из-под Бронниц, которому я нашёл сбежавшую лошадь, расплатился мешком картошки. Картошка ещё лежала в углу, напоминая о бренности бытия.

Звонок в дверь прозвучал резко, разорвав вязкую тишину. Я невольно вздрогнул, расплескав остатки фантазии на тему вечернего чая. Взглянул на ходики – половина десятого. Для визитов поздновато.

На пороге стояла женщина. С первого взгляда – из тех, кого называют «бывшая красавица». Лет сорока пяти, может, больше. Тонкое, бледное лицо с плотно сжатыми губами, дорогое, но промокшее насквозь пальто из верблюжьей шерсти, и шляпка с вуалью, на которой, как слезы, повисли капли дождя. Но главное были глаза. Тёмные, огромные на бледном лице, в них застыла такая тоска и решимость одновременно, что мне сразу расхотелось шутить про поздний визит.

– Господин Прянишников? Вы частный сыщик? – голос у неё оказался низким, с лёгкой хрипотцой, словно она долго плакала или прокричалась.

– Он самый, – я посторонился, пропуская её в крошечную прихожую. – Проходите. Только осторожнее, тут картошка.

Она вошла в кабинет, сняла промокшую шляпку, и я увидел, что волосы у неё пепельные, с одной единственной седой прядью у виска. Оглядела убожество обстановки, но брезгливости не выказала. Присела на краешек стула для посетителей, выпрямив спину так, словно проглотила аршин.

– Меня зовут Вера Александровна Толицына, – произнесла она. Фамилия была известная. Старая, дворянская, ещё дореформенная. Такие фамилии просто так по ночам по сыщикам не шастают.

– Слушаю вас, Вера Александровна.

Она помолчала, теребя перчатку.

– Я хочу нанять вас для одного… щепетильного дела. Дело не в деньгах.

– В чём же? – спросил я, доставая из ящика стола замусоленный блокнот и огрызок карандаша.

– Мой муж, – она сделала паузу, словно имя требовалось выталкивать из себя силой. – Мой муж, Иван Ильич Толицын, погиб четыре года назад. На железной дороге. Несчастный случай.

Я кивнул, ожидая продолжения.

– Вчера я получила это, – она открыла сумочку из крокодиловой кожи и выложила на стол, поверх моих записей, конверт. Обычный, дешёвый почтовый конверт, без обратного адреса. Внутри лежала старая, выцветшая фотография. На ней был молодой человек в студенческой тужурке начала девяностых, с лихим чубом и смеющимися глазами. А рядом с фотографией – сложенный вчетверо листок. Я развернул его. На листке, каллиграфическим, витиеватым почерком было выведено всего три слова: «ОН ЖИВ. Я ЗНАЮ».

– Он жив, – эхом повторила она мои мысли, глядя мне прямо в глаза. – Мой муж, который четыре года лежит на Ваганьковском, – жив. И тот, кто написал это, действительно знает. Я хочу, чтобы вы нашли того, кто это написал. Или доказали мне, что я сошла с ума.

Она замолчала. В кабинете слышно было только, как дождь яростно хлещет по стеклу, да где-то на кухне у соседей за стеной заунывно воет труба в самоваре. Я посмотрел на фотографию весёлого студента, потом на изящные, нервные пальцы графини Толицыной, сжимающие мокрую перчатку. И понял, что картошка ещё долго будет стоять в углу. Впереди было дело.

Ночь я не спал. Вернее, продремал пару часов в кресле, так и не раздеваясь, а на рассвете, когда серый, больной свет начал сочиться в окна, перечитал записку раз двадцать. «ОН ЖИВ. Я ЗНАЮ». Бумага дешёвая, промокательная, такие листки в любо

– Простите, Вера Александровна, – перебил я её тогда, при свете лампы. – Четыре года – срок немалый. Почему вы пришли только сейчас? И почему ко мне, а не в сыскную полицию?

Она тогда подняла на меня свои огромные глаза, и в них мелькнуло что-то, похожее на усмешку. Горькую такую.

– В полиции мне скажут, что я истеричка, которой мерещится покойник. Скажут, что это злая шутка. А если и не скажут, то начнут задавать вопросы, на которые я не хочу отвечать. Вопросы о нашей жизни, о его смерти. Вы же, господин Прянишников, славитесь… – она запнулась, подбирая слово, – …славитесь умением не лезть в душу без надобности. Мне рекомендовали вас как человека… наблюдательного и молчаливого.

Я чуть не рассмеялся. «Славитесь»! Славился я разве что умением вовремя уходить от городовых, когда те закрывали глаза на мою лицензию. Но спорить не стал.

– Хорошо. Расскажите всё по порядку. Как погиб ваш муж?

Она сцепила пальцы в замок так, что побелели костяшки.

– Это было в мае. Четыре года назад. Иван Ильич ехал в наше имение в Тульской губернии. Поезд дальнего следования, Москва – Курск. Где-то под Серпуховом, ночью, он вышел в тамбур покурить. Или, как сказали потом, его стошнило – он жаловался на дороге на плохое самочувствие. Вагон тряхнуло на стрелке, дверь тамбура была неисправна… Он выпал. Тело нашли только к утру, в полуверсте от полотна.

– Вы опознали тело?

– Да, – голос её дрогнул впервые за весь разговор. – То есть… я видела его. В морге. Но я… я не смотрела. Мне сказали не смотреть. Сказали, что поезд изуродовал его так, что… что лучше сохранить о нём светлую память. Я видела только руки. Его руки. И обручальное кольцо. И одежду. Это было его пальто, его ботинки.

Она замолчала, и я услышал, как скрипит зубами, сдерживая спазм.

– Похороны были закрытым гробом?

– Да.

– А кто опознавал? Врач, полицейский?

– Был доктор из уезда. И управляющий нашей тульской усадьбы, он же встречал Ивана Ильича на станции, но поезд так и не пришёл. Управляющий, Степан Лукич, он всё и организовывал. Я приехала уже на похороны.

Я записал: «Степан Лукич, управляющий. Тульская губ. Опознание со слов».

– И с тех пор вы ни разу не сомневались?

Она покачала головой:

– Нет. До вчерашнего дня. Это же не первое письмо. Понимаете, год назад я получила открытку. Без подписи. Вид Крыма, Ялта. На обороте было написано: «Здесь хорошо пахнет морем. Помнишь, как мы мечтали сюда вместе?» Это был его почерк. Я думала, мне показалось. Решила, что это чья-то жестокая игра, выбросила. А вчера – это.

Она протянула мне конверт. Я вытряхнул содержимое. Фотография студента и записка. Почерк на записке и на открытке, которую она описала, явно разный. Тот, каллиграфический, – женский или очень старательный мужской. А открытка… Я попросил её описать почерк на открытке подробнее.

– Мужской, размашистый, с сильным наклоном вправо. Он всегда писал так, что буквы скакали, но было красиво. Интеллигентно.

Я покрутил в пальцах фотографию. Оборот был чистый. Студент на снимке был молод, беспечен и очень похож на человека, который способен на безрассудства. Или на то, чтобы инсценировать собственную смерть.

– У вашего мужа были враги? Долги? «Женщины на стороне?» —спросил я напрямую.

Графиня выпрямилась ещё сильнее, и я понял, что сейчас последует ледяной ответ. Но она лишь устало провела рукой по лицу, стирая невидимую паутину.

– У него были… обстоятельства. Он был человек широкой души, но… не созданный для семьи, господин Прянишников. Он любил карты, любил кутежи, любил красивых актрис. Я знала об этом. Мы жили… параллельно. Но он был добр ко мне. И он был отцом моей дочери. А три месяца назад дочь получила письмо от отца. Поздравительное. С днём ангела.

Меня словно обухом по голове ударили.

– То есть как? Она тоже молчала?

– Она сожгла его. Решила, что это злая шутка её жениха, который ревновал её к памяти отца. Она мне ничего не сказала, побоялась меня расстроить. Представляете? Побоялась расстроить мать тем, что её мёртвый отец, возможно, жив! – голос графини сорвался на крик, но она тут же взяла себя в руки. – Я узнала об этом случайно, вчера вечером перед тем, как получить это. Дочь призналась, видя моё состояние после конверта. Теперь я знаю точно: это не игра больного воображения. Это система. Кто-то подаёт нам знаки.

Я откинулся на спинку скрипучего кресла. Картина вырисовывалась липкая, тёмная и очень опасная. Человек, который четыре года считается мёртвым, вдруг начинает писать живым. Или кто-то очень хочет, чтобы его семья в это поверила. Но зачем? И главное – где тело? Если в могиле на Ваганьковском лежит не Иван Ильич Толицын, то кто же там лежит?

– Вера Александровна, – сказал я, решившись. – Мне нужно будет вскрыть могилу.

Она побледнела так, что я испугался, не упадёт ли она в обморок. Но она лишь сильнее вцепилась в перчатку.

– Я дам вам разрешение. Если это необходимо. Только… сделайте это тихо.

– Тише не бывает, – соврал я, прекрасно зная, что тихо эксгумацию в центре Москвы не провернуть. – Но начну я с другого. С почты. Где конверт, в котором пришла эта записка? И открытка год назад?

– Конверт от открытки я выбросила. А этот… вот.

Она протянула мне конверт. Штемпель московский, почтамт на Мясницкой. Отправлено три дня назад. Никаких особых примет.